Not afraid anymore

В женском корпусе стояла гробовая тишина, но оно и неудивительно: в комендантский час иначе быть не могло. Наверное, только мне не спалось. Я извертелась в постели, уже чувствуя, как простыня под ногами превратилась в мятый ком, а подушка вся вспотела. Я не находила успокоения ни днём, ни ночью. Но если днём была возможность усмирить свою тревожность в процессе тренировок, то вечером, когда, казалось бы, я должна просто падать от усталости, в мое сердце снова закрадывался липкий страх. Все, о чём я могла на время позабыть, от чего пыталась отмахнуться, как от назойливых мошек, настигало меня, как только опускались сумерки, и ученики расходились по комнатам. Моя же комната по-прежнему была занята только мной. Кто-то мог бы обрадоваться и посчитать это удачей, но я все ещё хорошо помнила, почему это случилось, и каждый угол напоминал о том, что мое одиночество вынужденное, а не желанное. Попытки не смотреть в сторону соседней кровати проваливались каждый раз — взгляд то и дело падал туда. В глазах Ли Су Мин я превратилась в монстра, и в сонном сумраке мне мерещился ее полный ненависти взгляд, с каким она бросалась на меня. Эта ненависть сочилась всюду на протяжении многих дней: в презрительно смотрящих глазах, в перекошенных губах, в нарастающем шёпоте при моём появлении, в одиночестве за обеденным столом. Но ночью — о какой бы силе духа не твердил тренер, с какой бы стойкостью я не терпела, не превозмогала — ночью хотелось хоть на несколько часов забыться в спокойном здоровом сне. Я уже не могла вспомнить, каково это — просыпаться по утрам совершенно бодрой и не испытывать тревогу, касаясь дверной ручки и покидая свои ставшие родными четыре стены. Я хотела попросить убрать из комнаты ненужную теперь кровать, но моя трусость мешала даже заикнуться о таком, ведь это, скорее всего, не соответствует правилам. Поэтому я старалась находить в сложившейся ситуации что-то хорошее, как всегда учила мама. Например, когда меня мучили мысли о миске горячего рамёна, я тут же вспоминала, к чему может привести обжорство, и голод немного отступал. Но, к сожалению, страх не покидал мое сердце так просто. Я сжалась в комок и зажмурилась, стараясь абстрагироваться от всего и провалиться наконец в сон… И почувствовала, что кто-то трогает меня за плечо, а по ногам бежит холодный ветер. В этот же миг я забыла как дышать. Меня будто пронзило железным прутом в районе лёгких, и я не могла ни сглотнуть слюну, ни открыть глаза, ни тем более обернуться. Если кошмары становятся явью… У меня есть только один шанс спастись. — Оставь, оставь меня! — Я закричала что есть мочи, дрыгаясь всем телом и пытаясь пнуть хоть куда-нибудь. Этот взрыв паники должен был шокировать незваного гостя, но его рука тут же переместилась с плеча на мой рот, а вторая обхватила со спины. — Ост… ммм!!! — Тише, дурочка! Чего орёшь? Ай, да не вырывайся ты, угомонись! Это я, слышишь? Сквозь собственные сдавленные крики, больше похожие на мычание, я услышала знакомый голос. Это и вправду успокоило: я перестала брыкаться и невольно обмякла в чьих-то объятиях. — Это всего лишь я… Не нужно так пугаться. — повторил голос. И тут ко мне вернулось здравомыслие — я поняла, кто этот загадочный гость. Рот тут же великодушно освободили. Я разлепила веки и сквозь дрожащие ресницы смогла разглядеть поблескивающие в полумраке очки и нахальную улыбку. — Чт… Оппа*? — я неверяще смотрела на Ха Чин Хёка во плоти, непонятно откуда вдруг появившегося. Он сидел на краю кровати и приобнимал меня, все ещё трясущуюся, за плечи. — Что на тебя нашло? Ты мне так больно пяткой врезала. — Он произнёс это шёпотом, словно призывая и меня хранить тишину в общежитии. — Дрыгалась, будто призрака увидела. — Оппа, как вы здесь оказались? — восклицала я, ещё не отойдя от шока. — Я…Я вообще-то не звала вас сегодня! Зачем вы пришли сюда? Ещё и посреди ночи… Чин Хёк нахмурился, явно недовольный этими, надо признать, необдуманными и нервными словами. С досады я укусила себя за язык, видя, как поджались его губы, которые ещё секунду назад улыбались мне. — Так значит, я могу приходить лишь по свистку? — В голосе, который обычно усмехался, засквозила неприкрытая грусть. Мой нежданный гость сразу отстранился и встал со своего места. — Если я всё ещё нужен тебе только как средство от призраков, тогда я ухожу. Доброй ночи. Я поняла, что безумно не хочу, чтобы Чин Хёк ушёл, к тому же с обидой на меня. Кроме мамы, уехавшей в Пусан, он был единственным человеком, который поддерживал меня и всегда спасал от неприятностей, на которого я могла положиться. Рядом с ним мне было спокойно, словно с кем-то очень близким и родным, и даже его шутки, порой довольно колкие, отдавались в моей душе теплом. Не прошло даже года со дня нашего знакомства, но я чувствую, что доверила бы ему свою жизнь, если уже не сделала это во многочисленных встречах со сверхъестественным. — Нет, постойте! — я тут же вскочила на ноги, вдруг ощутив бодрость. — Прошу, не уходите! Я всего лишь испугалась! Это совсем не так… Все не так. Вы же мой учитель, наставник, вы — мой друг и… Вы нужны мне и без всяких призраков. Чин Хёк был уже одной ногой в окне, откуда он, по всей видимости, и пришёл, но замер на месте. Будто только и ждал этих слов. Я в смятении смотрела на его силуэт, выделяющийся в темноте, и чувствовала, как мои щёки теплеют. — О, неужели ты вспомнила, что я твой учитель? — воскликнул он с притворным недовольством, устроившись на подоконнике и сложив руки на груди. — Разве учителей не принято уважать? — Учитель, я вас очень-очень уважаю! — затараторила я, прижав ладонь к сердцу для пущей убедительности своих слов. — Просто не нужно так подкрадываться, я испугалась до смерти, я думала, что это… не вы. И… И вообще-то это женский корпус, тебя… вас, оппа, здесь быть не должно! Я просто не ожидала! Чин Хёк все молчал, старательно отводя взгляд то на колыхающиеся занавески, то на двухэтажную кровать. Он довольно застенчив, хоть поначалу об этом не догадаешься, и, похоже, я слишком на него надавила своими испуганными криками и пламенными речами. — Простите… — закончила я негромко, но чётко, в этой тираде совершенно забыв о том, что собиралась извиниться. — Слушай, я не собирался пугать тебя. Я правда не хотел… — наконец произнёс он. — Но ты права, здесь нечего делать. — Останьтесь, пожалуйста, — ещё раз попросила я уже совсем тихо. — У меня другая идея, — он криво ухмыльнулся. — Ты пойдешь со мной. Или ты не хочешь на свежий воздух? Чин Хёк сидел на подоконнике и выжидающе глядел на меня. Риск вывалиться из окна с немаленькой высоты его, видимо, не пугал совсем. Но оно и неудивительно: когда ежедневно сталкиваешься со сверхъестественным, любой риск покажется сущей ерундой. — Что, прямо сейчас? — я взглянула на ночное небо за его спиной. И мельком — на каштановую разлохмаченную макушку. — Хорошо, учитель… — Вот, так бы сразу. — Чин Хёк довольно улыбнулся и протянул мне руку. — Выйти через окно? Вы ведь шутите? Тут же очень высоко! — я испуганно поджала губы. — Не знаю, как вы каждый раз пробираетесь сюда, но я точно не справлюсь. — Верь мне. — просто и обезоруживающе ответил он. И, клянусь, если бы я не знала его достаточно, если бы безгранично не доверяла ему свою жизнь, то умерла бы от страха из-за последующих действий. Но я верила ему всем своим сердцем, потому даже не стала задавать вопросов. Моя холодная маленькая ладонь легла в его, горячую и на удивление мягкую. И Чин Хёк потянул меня к себе, в сторону окна, уже не избегая моих глаз, которые он некогда хотел заполучить. Его открытое лицо с тенью привычной ухмылки, его такое близкое тепло и запах домашней еды влекли меня. Ноги, отекшие и усталые от интенсивной тренировки, сами делали шаги навстречу неизвестности. Я шла ближе, ещё ближе и ещё… Встала на подоконник, обдуваемая холодным воздухом, шагнула вперёд, и под ногами исчезла твёрдость, а натруженные мышцы расслабились. Сквозняк скользнул под мою пижамную футболку. — Господи! — я взглянула вниз и поняла, что мы висим над целым Сеулом. — Чин Хёк!!! Подо мной — сотни домов поодаль, освещенных тысячами окон и вывесок, длинная шумная трасса, по которой туда-сюда снует транспорт, ветви улиц, улочек, переулков с дорожками света из фонарных столбов. Надо мной — тёмное небо, заволоченное облаками и городским смогом, и тусклый блин почти полной луны. Мое тело как маленькая песчинка на фоне бескрайней небесной черноты, которая словно вот-вот засосет нас куда-то в космическое пространство. У меня начала кружиться голова от происходящего, и единственное, обо что я могла опереться в этой странной невесомости — это Чин Хёк. — Урок левитации. Ты ученица экзорциста и должна уже привыкнуть к таким вещам. Хм, что, земля из-под ног уходит? — протянул он насмешливо, видя мою растерянность. Его пальцы сжимали мою уже обледеневшую руку чуть ли не до хруста, я не смогла бы вырвать ее при всем желании. — Это… Боже, это не смешно! И я ещё ни разу не летала, когда бы я привыкла? — я не скрывала, что мне тревожно, и задрыгала ногами. — Давайте вернёмся назад! — Ты всегда будешь так дрыгаться, как уж на сковороде? Тебе нечего переживать, пока я рядом. Борись со страхом, Си Ву. Борись, или он поглотит тебя. Мы взмыли в небо, но, к счастью, не в самую чёрную высь, а куда-то в сторону небоскрёбов. Я, бесцеремонно прижатая к груди, хотела кричать, визжать, просить всех богов сохранить нам жизнь, хоть и мельком видела, как от Чин Хёка исходит свечение, чувствовала, как в его жилах, словно кипящая лава, бурлит сила Бихённана. Но мой голос куда-то пропал, и из горла вырывались лишь сиплые вздохи, прерываемые свистящим в ушах ветром, а чёрные распущенные волосы так и норовили закрыть обзор — я впервые пожалела, что не заплела на ночь какой-нибудь хвост. Чин Хёк обхватывал моё тело так крепко, что от этих тисков рёбра вот-вот могли издать хруст, но вместе с тем его объятия придавали мне уверенности в том, что я никогда не узнаю, сколько секунд лететь до земли. И я не осталась в долгу, я стиснула его обеими руками, будто бы он — огромная подушка, крепко вцепилась пальцами в бомбер. Чин Хёк казался раскаленной печью — несмотря на ночную прохладу, от его тела исходил невероятный жар. Возможно, на температуру его тела влияла сила, а возможно, он сам по себе источал тепло, но к нему хотелось прижаться ещё и ещё ближе… И тогда я крепко обвила его ногами, чувствуя себя мартышкой или коалой, висящей на дереве — однако, так действительно стало ещё теплее. И страх начал уходить… — Уже не страшно? — и снова в его голосе догадливая насмешка. Ему будто нравится издеваться, видеть, как я вспыхиваю или дрожу от страха и цепляюсь за него. Или как краснею от слова или действия этого невыносимого мужчины…нет, парня. Хоть я и обращалась к нему уважительным «оппа», он ведь совсем ненамного старше! — С вами, учитель, мне бояться нечего! — прокричала я сквозь ветер. — Если только того призрака за вашей спиной! — ЧТО? За нами погоня, и ты молчала?! — Чин Хёк резко остановился со мной на руках и нервно завертелся, не зная, куда смотреть. — Где ты его видишь? Где он? Я не стану его щадить и изгоню в небытие, будь уверена! — Хм… Дайте сосредоточиться, оппа, кажется, я видела его… Здесь! — Я протянула руку и щёлкнула озадаченного Чин Хёка по носу. — Вот он, этот невыносимый разбойник, который разбудил несчастную девушку посреди ночи и заставил парить над Сеулом! Лицо Чин Хёка нужно было видеть! Что ж, не только он может заставить меня смутиться, я тоже могу вывести его на краснющие щёки. — Что это за шутки такие?! Чой Си Ву, это не смешно! Ещё раз ты так сделаешь, и я сброшу тебя вниз! А потом поймаю и сброшу снова! Ситуация из страшной превратилась в забавную: я сижу на руках злого и красного как перец Чин Хёка и громко хохочу, а ему остаётся только не менее громко возмущаться и держать нас обоих над сеульскими небоскрёбами. — Не сбросите! — прерывисто ответила я, между хохотом. — Я же ваша любимая ученица! — Что ты за девушка такая… Свалилась же на мою голову… — пробормотал Чин Хёк, медленно приземляясь со мной на какую-то крышу. *** — Наконец-то твердая земля! — я аж подпрыгнула на месте, настолько мне было радостно вновь стоять на двух ногах. — Вернее, крыша. — Не скачи, это тебе не танцевальный зал! — Вы так боитесь за меня? А минуту назад угрожали сбросить вниз! — я не могла видеть себя со стороны, но на моём лице точно расплылась раздражающая Чин Хёка лукавая улыбка. — Вот ведь… — Чин Хёк раздражённо запнулся и, кажется, вскипел снова от незнания того, что ответить. Что ж, иногда его вспыльчивость и переменчивость его же самого и подводила. — Твоими шутками только мёртвых и смешить! — Ваши розыгрыши такие же смешные, поверьте. Он деловито сложил руки на груди, игнорируя слегка съехавшие с переносицы очки. Я же не могла допустить, чтобы этот важный предмет поздоровался с полом, и поправила их, вернув на место — точнее, на переносицу Чин Хёка. — И всё-таки, учитель, признайте! Вы немножечко испугались! — при слове «немножечко» я показала двумя пальцами совершенно малюсенькое расстояние, давая понять, что вовсе не считаю его трусливым. — А я и не отрицаю. — хмуро бросил он в ответ. Подойдя к парапету, я наконец спокойно вздохнула полной грудью, осмотрелась вокруг без опасений рухнуть вниз. Надо признать, мне ещё не доводилось видеть родной Сеул с такой высоты… Город внизу мерцал огнями, едва слышался гул машин, и от всей этой панорамы совершенно захватывало дух, словно я могла взять весь мир в свои ладони. Это чувство свободы неожиданно пьянило, и здесь, на сумасшедшей высоте, рядом с Чин Хёком мне было до странного хорошо и спокойно. — Потрясающе… — Да не стой же так близко к краю, глупая! — Чин Хёк уже успел присесть на парапет рядом с большой вентиляционной трубой и с важным видом говорил. — Я напомню: ты левитируешь, только если держишься за меня. — Ладно-ладно. — отошла на несколько шагов назад и развернулась к нему. Я уже знала, что если Чин Хёк в порыве занудства, то лучше его не останавливать. — Вы так переживаете за меня, оппа! Это очень мило. Я невинно улыбнулась и села рядом с ним. От моего взгляда не укрылось, как тот смутился, и я признавала за собой, что мне это очень нравится. Почему — сама не знаю. Я обхватила себя руками, пытаясь унять мелкую дрожь в теле, возникшую, как только мне пришлось слезть с Чин Хёка — всё же моей одеждой была одна лёгкая розовая пижама, состоящая из футболки и свободных штанов. И даже тот факт, что на улице лето, ничуть не согревал. Ночь выдалась какая-то слишком холодная. Всё ещё смущённый, Чин Хёк вдруг снял свой любимый бомбер и накинул мне на плечи, оставшись в белой футболке. Этот бомбер весь пах самим Чин Хёком, какой-то выпечкой и другой ароматной едой, а у самой кромки воротника мерещился слабый флёр одеколона. — Никаких возражений. — твёрдо сказал он, буквально укутывая меня. — Мне вовсе не нужно, чтобы ты разболелась. — Тогда можно я сяду ещё ближе к вам? Просто вы такой…горячий. — я запнулась, осознав, что ляпнула двусмысленное слово. — Не так, нет! Я имела в виду, что ваше тело горячее… По температуре! Вы меня согрели, пока мы летели сюда… Как захотелось ударить саму себя за эту неловкость и нелепость в разговоре! У меня всегда была хорошо поставлена речь, я не лезла за словом в карман перед другими, так что происходит теперь? Теперь я хотела спрятаться в этом бомбере. — Просто замолчи уже! — нервно воскликнул Чин Хёк, чьё лицо и уши действительно горели, а затем подвинулся ко мне сам и внезапно обнял. — Грейся. Так мы сидели какое-то время в тишине и в спокойствии. Из-за ветра волосы всё также щекотали лицо, но сквозь них я видела руки Чин Хёка, обвитые вокруг моей талии, его хмурый профиль, вырисовывающийся в сумраке, то, как поблёскивают его очки. От его тела мне действительно стало также тепло, как и на душе. Я решила нарушить эту тишину. — Так вот как вы залезали ко мне в окно и как быстро двигались во время боя. — озвучила я внезапную мысль. — Оказывается, вы можете летать… — Не совсем так. Я могу удерживать в воздухе своё тело и какую-нибудь ношу, например, тебя. Это не полёт, скорее, бег в состоянии невесомости. — Чин Хёк пояснял так, будто бы у меня действительно была учебная лекция по экзорцизму. — На это уходят силы, но иногда это единственное, что помогает догнать призрака. — Но если это нелегко, то почему вы решили принести меня сюда? К тому же, вы ещё ни разу не приводили меня сидеть на крыше небоскрёба. — Всё когда-то случается впервые. — ответил он, уставившись в небо. — На самом деле, я сначала хотел просто тебя проведать… Но потом увидел, какая ты напуганная и нервная, и решил, что тебе не помешает встряска. Кроме того, тебе, как моей ученице, не помешают основы левитации. — Просто проведать? Когда это вы успели сделаться таким заботливым? — я беззастенчиво обняла его теплую руку, прижавшись щекой к плечу, и только сейчас заметила на его запястье розовый пластырь, какие я лепила на его порезы и ранки. Розовый, с котятами! — Или это я так хорошо влияю на вас? — Не выдумывай. — Чин Хёк отвернул от меня лицо, но даже его голос выдавал смущение. — Что такого в том, чтобы немного побыть вдвоём? — Ничего. — согласилась я, стараясь скрыть улыбку в своём тоне. — Совершенно ничего. Чин Хёк снова притих, молча разглядывая мутное тёмное небо без единой звезды, какое всегда бывает над большими городами, и я впервые за вечер заметила на его лице непонятную мне грусть. Откровенно, этот парень был сплошной загадкой с самого своего внезапного появления в моей ранее обыденной жизни. Сначала я узнала его как наглого, крайне вредного и острого на язык экзорциста. Потом как учителя, подсказывающего, что делать в ситуациях, о которых не рассказывают ни в одной школе. И постепенно я узнала его как верного друга, забавного, саркастичного, совсем не галантного и обходительного. Но доброты и смелости ему не занимать. И если мне действительно придётся на протяжении всей учёбы слышать шёпот за спиной, терпеть презрение, ходить на занятиях в одиночку, то пусть — лишь бы Чин Хёк не оставил меня. Возможно, мои чувства привязанности к нему даже больше, чем дружеские, но должна ли я переступать ту черту, за которую правила школы заходить запрещают? Едва ли. И лишь потому, видя его смущение и замешательство, я не могу взять его вечно горячие ладони в свои и наконец открыть всё, всё, что я думаю о нём, что зарождалось и росло в моей душе по отношению к нему. Может, тогда бы и он делился со мной чаще своими мыслями и чувствами, и я бы не гадала, отчего вдруг нахлынула эта странная печаль. — Чой Си Ву. — вдруг произнёс он громко в свойственной себе манере, тем самым полностью разрушив момент. — Кхм… — продолжил он уже тише. — Ты очень смелая, но пока не понимаешь этого. Я знаю, как тебе каждый день приходится бороться с собой и своими страхами, бороться с конкуренцией. Я могу одолеть злого духа, но вижу твои потухшие глаза и понимаю, что бессилен. Мне жаль, что я не могу защитить тебя от всего, но знай, что я всегда рядом… И что ты мне нужна. Это то, что я давно хотел сказать. Я была поражена. Меньше всего я ожидала услышать от Чин Хёка признание, равносильное тому, как если бы он объяснился в любви… Такие слова, пронзающие своей искренностью и нежностью до глубины души, не говорят просто так, не испытывая хотя бы толики вложенных в них чувств. И потому мое сердце стучало с бешеной силой, а с языка резко пропали все слова, необходимые для ответа — ведь он ждал, он смотрел на меня, не поворачивая головы, будто бы я не замечу. — Чин Хёк… — я наконец смогла выдавить из себя хотя бы это. — Когда я рядом с вами, мне ничего не страшно. Вы придаёте мне сил каждый день! Я вспоминаю вас утром и вечером, вспоминаю на тренировках, представляю, как вы делите со мной обед, когда остальные отказываются даже сидеть рядом… И я рада каждому явлению призрака, потому что это возможность ещё чаще видеть вас. Никогда, слышите, — поддавшись странному порыву, я схватила его за руку. — никогда не думайте, что делаете слишком мало! Мы столкнулись взглядами, и между нами повисла тишина. Я могла слышать даже дыхание Чин Хёка, рука которого тут же вспотела. Но только я подумала, что сказала что-то лишнее, как Чин Хёк опередил меня. — Я был бы рад делить с тобой каждый обед, Си Ву. И завтрак, и ужин тоже. — ответил он тихо. — Но пока… Не разделишь ли ты со мной это? — он достал из кармана джинс нечто в помятой обёртке. Приглядевшись, я увидела, что это шоколадный батончик. — Шоколад?.. Но если тренер узнает, что я ела шоколад, меня исключат, как было с Су Мин. — Си Ву, мы сидим на крыше небоскрёба, только вдвоём. Каким образом об этом узнает твой тренер? Он что, возьмёт частный самолёт и прилетит сюда? — Чин Хёк вернулся к своему привычному саркастичному состоянию и нагло развернул батончик прямо перед моим носом. — Если не хочешь, так и скажи. Долго уговаривать не стану! При виде батончика с карамелью и орехами я заколебалась, словно Ева перед запретным плодом. А мой змей-искуситель так и усмехался, глядя, как я борюсь с желанием нарушить правила. — Ладно! От одного кусочка ничего не случится! — сдалась я и взяла протянутую мне половинку шоколадки. — Но учтите, если я поправлюсь, вы не сможете меня так легко таскать. — Какая жалость. — ответил Чин Хёк, надкусывая свою часть батончика. — Придётся мне записаться в спортзал, чтобы поднимать тебя также, как раньше. Так мы сидели ещё какое-то время, поедая шоколад, смеясь и болтая обо всём на свете, даже о вещах, которые большинству людей покажутся невероятными, а то и нелепыми. *** Неудивительно, но я, утомлённая за день, задремала по пути обратно, вновь прижавшись к Чин Хёку. К счастью, завтра был один из немногочисленных выходных, когда можно было расслабиться и заняться лишь домашними заданиями и самостоятельными тренировками. Возможно, Чин Хёк, забирая меня на пол-ночи, знал об этом — и даже не важно, откуда. Он внёс меня, завёрнутую в бомбер, в спальню через распахнутое настежь окно, незаметно для моих спящих соседок из других комнат. И только тогда я приоткрыла глаза, всё ещё не шевелясь, позволяя ему аккуратно уложить меня в постель и прошептать: «Спокойной ночи, Си Ву». Огромным усилием воли я заставила себя не пошевелиться, не произнести ни слова, не выдать никаких признаков бодрствования, когда он вновь сел на край кровати и поправил мне одеяло. Я почувствовала его руку на лбу, убирающую растрепавшиеся волосы, а потом он вдруг навис надо мной, словно собирался… И, к сожалению, тогда я не узнала, что он собирался сделать. Чин Хёк отстранился и ушёл тем же путём, каким всегда появлялся здесь, закрыв за собою окно. На моём лице расцвела улыбка. Плотнее завернувшись в одеяло, я засыпала, держа в голове образ того, с кем ничего больше не страшно.