No time to die

Темнота и тишина давят. Великая революция, какая же глупость. Для нее нет и не может быть абсолютной темноты и тишины. Только сейчас почему-то есть. Тьма сгущается вокруг, давит чугунными ладонями на виски, от мертвой тишины в ушах гудит так, что кажется – еще чуть-чуть и из них потоком хлынет кровь. −Все готово, выпускайте объект. Сильный толчок в спину. Колени подкашиваются. Она падает, ударяясь ладонями о землю. Земля твердая, каменистая. Ладони наверняка в мясо. Только она этого не видит. У нее нет глаз, чтобы видеть. Она бежит, выставив вперед руки. То и дело натыкается на деревья, спотыкается, падает, но встает. Потому что за спиной слышится многоголосый лай собак. Ей так страшно. Господи, как же ей страшно. Ей не больно. Ей никогда не бывает больно. Даже когда кожа полосками сходит с обожженных кислотой ног. Асса усмехается, ковыряет ногтем серо-черное нечто и отдирает от мяса, будто пленку. Она врет. Ей все-таки больно. −Миша! Крик выходит совсем тихим, почти шепотом. Мишка в последний раз улыбается ей тонкими губами и прикрывает карие, такие же, как у нее, глаза. Асса сжимает его холодную безвольную ладонь и плачет. Впервые за свою короткую не-жизнь плачет. Ее хватают за плечи, толкают в сторону, не бьют, нет, знают, что это бесполезно. Просто отталкивают. И она безвольно оседает на землю. Мишки больше нет. Над головой смыкаются стены Красной Комнаты. Над головой нимбом горит белое сияние Адской Машины. Нож не дрожит в ее руке. У нее вообще не дрожат руки. Лезвие легко проходится по тоненькой детской шейке. Асса не морщится от дикого женского воя. У нее есть задание. Белая Смерть всегда выполняет задания. У нее нет милосердия. Она – Смерть в человеческом обличье. Девочки стоят рядком, словно куклы. Нет, не куклы – солдатики. Маленькие балерины-солдатики. Которым тоже предстоит научиться проливать кровь. Где-то глубоко-глубоко, под слоем льда, Ассе совсем немного жаль этих девочек. За ее плечом стоит Солдат с железной рукой. −Далеко собрались? −Наталья, уходи. −Нет! Без тебя не уйду. Только вместе. Маленькая девичья рука лежит в металлической ладони. Солдат смотрит на Ассу слишком живыми серыми глазами. −Прости меня, Гроза. Наталья мягко перетекает в боевую стойку. Асса даже позволяет себе тонкую ухмылку. Восемнадцатилетняя девушка всерьез собирается драться с Белой Смертью. За свою свободу. За свою?.. Асса не знает этого слова. Что-то на букву «Л». Глубоко-глубоко внутри упрямо скребется что-то еще. −Ксанка, беги! Уходи! −Мишка! Без тебя – никуда! Асса делает крохотный шаг в сторону. −Ты можешь уйти, Наталья. Только ты. −Нет. – встряхивает рыжей головой девчонка. – Без Джеймса – никуда. Его зовут Джеймс… А ее звали Ксанкой. Она совсем не помнит, что это значит – быть Ксанкой. Солдат смотрит на Наталью, и Асса вдруг узнает этот взгляд. На нее тоже так смотрели. Смотрел. Мишка Владимиров. Асса отворачивается и идет прочь. По Белому дому палят танки. Страна уже развалилась. А сейчас догорают ее останки. Страны, которая ее поработила. Асса поворачивается спиной к московскому терминалу. Под ногтями у нее – не смывшаяся кровь. На подошвах ботинок – остатки земли и той же крови. Всех тех, кто пришел на смену тем, первым. Сделавшим из Ксани Каргопольцевой Ассу Леденёву. В спину дует ветер, будто подгоняет. Она просто хочет уйти. Асса подскакивает в кровати и судорожно хватает ртом воздух. Одеяло сбилось и сползло на пол. В комнате темно из-за плотно задернутых штор. Леденёва кое-как опускает ноги на деревянный пол и бредет к окну. Темная ткань со скрипом петель съезжает в сторону. В комнату льется лохматое полуденное солнце. Асса прикрывает глаза, позволяя ему согреть свое лицо. На щеках еще чувствуется могильный холод прошлого. Леденёва ощупью поднимает створку. Нью-Йоркское лето пахнет горячим асфальтом и булочками из кофейни на первом этаже. Звенит детскими голосами и шелестит колесами автомобилей. Асса глубоко вдыхает сладкий запах свободы и улыбается. Холод уходит, оставляя место для тепла настоящего.