Половина вечности

Он просыпается от того, что чьи-то тёплые ладони касаются стены его храма. Пробуждение тянется долго, так, будто его вытягивают из-под воды и тащат по песочному дну на самый берег. Голос раздается совсем рядом. Детский. Моракс лениво потягивается, впитывая запахи своего леса: свежая, весенняя зелень травы, липкий сок распускающихся почек, прохлада и горечь не до конца отогревшейся земли, колкость холодного ветра. Где-то вдалеке шелестит кособокими камушками ручей. Голос звучит снова. Просящий и мягкий. Моракс опускает взгляд вниз, к подножью своего храма. Маленький мальчик сидит возле деревянной подножки, упираясь коленками прямо в заросший травой камень и, усиленно зажмурив глаза, шепчет что-то неразборчивое. В его волосах играют солнечные блики, окрашивая взъерошенные лохмы в золотисто-медный, широкая дутая куртка висит на тощих плечах. Моракс спускается на землю, ощущая всем собой запустенье этого места: зелëный, пахнущий сыростью мох, покрывающий подгнивающее дерево стен и пола, проседающая в некоторых местах покатая крыша, крошащийся старостью камень подходной дорожки. — Дядя Божество Гор, — произносит мальчик своим тонким детским голосом, замолкает и вскидывает большие голубые глаза. Мораксу на секунду кажется, будто ребëнок его видит, но тот смотрит вскользь, касаясь просящим взглядом небольшого углубления для подношений. Там чувствуется что-то инородное, и, сосредоточившись, — из-за долгого отдыха в голове неуютно тянет — Моракс обнаруживает лежащий вглубине поросшей мхом выемки бутерброд. С ветчиной и сыром. И коробочку сока. Тепло улыбаясь, Моракс переводит взгляд обратно на лупоглазого мальчишку. У того вокруг глаз раскиданы брызги солнечных веснушек, а на запачканной грязью щеке красуется несколько неглубоких царапин. Кажется, в этих краях никогда не было людей такого типажа, обычно все, кто приходил к нему, были черноволосые и черноглазые, с широкими лицами и вытянутым разрезом глаз. Неужели за время его спячки генофонд этих мест изменился настолько сильно? Была очередная война? Не имея возможности найти ответы на свои вопросы прямо сейчас, Моракс сосредотачивает все своё внимание на юном прихожанине. Мальчишка вытирает рукавом куртки нос и продолжает свою тираду: — Божество Гор-сама, — начинает он заново, словно предыдущая версия обращения показалась ему неправильной. Укладывает выпачканные в зелени мха и земле ладошки на дерево храма, — я отстал от группы и потерялся. Если я не вернусь к тëте Йоко, она будет грустить и ругаться, так что, пожалуйста, Божество Гор-сама, помогите мне выбраться на тропу, по которой мы спускались. Мальчик жуёт потрескавшиеся губы, хлопает большими глазами и сопливо хлюпает носом. Моракс садится на край каменного бортика, опоясывающего храм, и смотрит на него с едва сдерживаемым весельем. Первый гость за столько лет — «а столько — это сколько?» — мелькает в голове, но Моракс отмахивается от этой мысли — и им оказывается такой чудесный человеческий ребёнок. — Хорошо, быть может, я чуть-чуть недоговорил, — бурчит мальчик недовольно, будто кто-то здесь может его отругать, — я на самом деле специально отстал. Потому что тётя Йоко не разрешала мне собирать жуков, а мне очень хотелось. И я отошёл от тропинки совсем-совсем чуть-чуть, но потом… Потом я потерялся, — он дует губы и моргает увлажнившимися глазами. — У меня с собой есть только этот бутерброд и сок, что мама дала мне для перекуса, но я надеюсь, что вам, Божество Гор-сама, нравится ветчина. И апельсиновый сок. Я отдаю его вам не потому, что он мне самому не нравится, — мальчик хмурится, сжимая кулачки, — ну, может быть, немножко потому, что он мне не то чтобы очень сильно нравится. Мама говорит, что он полезный. Моракс укладывает подбородок на ладонь и улыбается. Он всегда любил людей за их непохожесть, за яркий спектр эмоций, за вот эту теплоту их рук, касающихся его храма. Моракс думает, что раз уж вера эта маленького человека в то, что какой-то забытый горный бог может ему помочь, была столь сильна, что пробудила его ото сна, то исполнить столь маленькую просьбу будет справедливым. Он встаёт с холодного камня, поправляя полы своего плаща, обходит возвышенность храма по кругу, пропитываясь чувством покинутости и одичалости этих мест до самого нутра, улыбается печально, выходя с другой стороны так, чтобы мальчик мог его видеть. Голубые глаза распахиваются в удивлении, в солнечном свете сияют, как два маленьких зеркала. Ребёнок открывает рот, восторженно шевеля губами, и подскакивает на месте. — Дядя Божество Гор! То есть Божество Гор-сама, это Вы! — в чужом голосе столько искренней, неподдельной радости, что она брызжет из маленького человека яркими, лучистыми искрами, заставляя Моракса растянуть губы в тёплой улыбке. — Идём, — говорит он спокойно, протягивая мальчику свою руку и склоняя голову набок. — Я отведу тебя туда, где «тëтя Йоко» сможет тебя найти. Мальчик вцепляется в протянутую ладонь с трепещущим восторгом — его пальцы ощущаются тёплыми, в противовес каменному холоду кожи божества — бегает взглядом по чужой одежде и длинным волосам, особо пристально всматривается в непроницаемое лицо с тонкой улыбкой. «В нём не чувствуется благоговейности перед божеством, — понимает Моракс в замешательстве, — только эта искрящаяся радость. Будто мальчишка встречается с богами каждый день, надо же». — Я надеюсь, что тебе понравится бутерброд, — произносит ребёнок обнадëженно, шагая рядом с Мораксом, что ведёт его через лесные заросли в ту сторону, где на расстоянии мечется в беспокойстве испуганная женщина. Лес отзывается мерным приятным гулом, оживая, вспоминая своего хозяина с вязкой, тягучей радостью. Ветер свистит в ветвях голосом одного из его верных слуг, что следует за ними по пятам. Сяо шепчет скупое: «с возвращением» — так болезненно-преданно, будто не надеялся застать этот день, и замолкает, уносясь в сторону горной вершины. — Он очень вкусный, — тем временем продолжает ребёнок восторженно и убедительно, — его мама мне сделала. А мама всегда делает вкусные бутерброды. Ты съешь его? — и поднимает вверх свои большие глаза, почти спотыкаясь о торчащие в траве корни. Моракс бросает в их сторону суровый взгляд, и они тут же пристыженно уходят под землю. — Дядя Божество Гор? — Моракс, — говорит Моракс тянуче, огибая широкий ствол расколотого старостью дерева и поднимая мальчишку над землей, чтобы перенести через поваленный ствол. Мальчик заливисто смеётся и, пружиняще приземляясь обратно на траву, одаряет Моракса восторженным взглядом. — Это моё имя. — Приятно познакомиться, Моракс-сама. Меня зовут Аякс, — мальчик слегка сжимает в ладони чужие пальцы в подобии рукопожатия, и Моракс улыбается ему в ответ. — Я тоже был рад с тобой познакомиться, юный Аякс. А теперь смотри, — Моракс присаживается перед мальчиком на корточки, отпуская чужую руку, полы старого плаща растекаются по влажной земле, — тебе нужно пройти ещё немного прямо в сторону вон того кривого дерева, — он указывает на покосившийся ствол старого вяза и переводит взгляд на серьёзно кивнувшего мальчика. — Там тебя уже ждёт «тётя Йоко». — Она волнуется, да? — спрашивает мальчик тихо, тупит взгляд в землю и виновато цепляет пальцами подол своей дутой куртки. — Да, очень волнуется, — честно отвечает ему Моракс и улыбается своей самой подбадривающей улыбкой, — поэтому беги к ней быстрее. Давай. — Ладно, — Аякс быстро кивает, утирает кулачками выступившие было на глазах слёзы и протягивает Мораксу ладонь, — спасибо за помощь и до свидания. Выражение глубочайшей серьёзности на детском лице кажется Мораксу смешным, но он сдерживается. Пожимает протянутую руку с ответной серьёзностью и поднимается, отбрасывая упавшие вперёд волосы за спину. — Больше не теряйся, ладно? Мальчик отрывисто кивает ему и уносится в сторону кривого дерева, перепрыгивая торчащие ветки и путаясь в кустах. — Пока, — говорит Моракс ему в догонку так тихо, что его слышат только шелестящие занемевшими ветками ближайшие деревья. Улыбается мягко, всматриваясь в голубую вышину весеннего неба. Его лес пахнет влагой, зеленью и ветром, он тянет к нему нити своей застарелой преданнности и ждёт ответного внимания в ответ. Моракс поднимается над верхушками деревьев и смотрит на него с отцовской любовью. Где-то внизу он слышит, как ругается на нашедшегося Аякса его «тëтя Йоко». Улыбается. Сяо крутится вокруг него нетерпеливым северным ветром, ненавязчиво подгоняя приступать к своим обязанностям Хранителя леса. Моракс думает о том, как приятно возвращаться, и надеется, что хрупкой детской веры хватит ему хотя бы на пару недель. Аякс возвращается меньше, чем через две недели. Моракс чувствует его присутствие, когда мальчишка ступает на ведущую к горной вершине тропинку и, бормоча под нос какую-то песенку, бодро пинает носками ботинок мелкие камушки. Чужая вера теплится в груди мягким, успокаивающим гулом, ровная и плотная, с тех самых пор, как они попрощались во время их первой встречи. Прохладный весенний ветер шепчет в ветвях осуждающим голосом Сяо взволнованное «снова потеряется», и доносит до Моракса запахи сочной зелени, сухой земли и сладкого цветения диких яблонь. Стены старого храма постепенно покрываются гибкими стеблями плюща, а сбоку, под влажными досками, гнездится беспокойная пташка. Моракс сидит на замшелой крыше своего храма, подставив лицо под тёплые солнечные лучи, просвечивающие сквозь реденькую листву, и наслаждается ароматом родного леса. Кусты шуршат ветками в отдалении, где мальчишка пробирается через них, с трудом перелезая через толстые поваленные стволы. Он спотыкается несколько раз о торчащие корни, скрытые прошлогодней листвой, путается в своих ногах, но настойчиво следует по пути, в сторону старого храма. Поворачиваясь в сторону выбегающего из-за кустов Аякса, Моракс удивляется тому, что мальчишке хватило одного раза, чтобы запомнить к нему дорогу. — Моракс-сама! — зовёт ребёнок восторженно, оглядываясь по сторонам блестящими глазами цвета весеннего неба. На нём лёгкая незастегнутая куртка и ярко-красные резиновые сапоги. За время, что прошло с момента их первой встречи, Моракс успел издалека взглянуть на деревню, что с давних времён раскинулась у подножья горы, и выяснить, что люди живут в ней всё те же — темноглазые и темноволосые — это просто сам Аякс выделяется среди них своими рыжими лохмами. — Моракс-сама? — веселье на чужом лице слегка гаснет, сменяясь растерянностью, брови сходятся к переносице. Аякс дует губы, выглядя обиженно. Хранитель леса не может не умиляться такой явной детской непосредственности, позволяя себя увидеть и отмахиваясь от недовольно шелестящего в уши Сяо. — Моракс-сама, Вы здесь! — повторяет свою реплику Аякс снова, будто не знает других слов, и бежит к храму с широченной улыбкой на лице. Останавливаясь у подножки, он поднимает вверх лучащиеся счастьем глаза и скидывает со спины зелёный рюкзак в форме головы какого-то одноглазого нечто. Лезет в него своими маленькими ладошками, выуживая на свет слегка помятого бумажного журавлика. Моракс наклоняется ближе к мальчику, балансируя на покатой крыше и откидывая за спину упавшие на лицо длинные волосы. Вопросительно вскидывает брови, тонко улыбаясь в ответ. — Это вам, Моракс-сама, — говорит мальчик, хлюпая носом, и бегает глазами по сторонам, думая, куда положить подарок. После недолгих раздумий поднимает его на распахнутых ладонях прямо вверх, к наблюдающему за ним божеству. — Я сам сделал, — улыбается Аякс и щурит глаза. — Сегодня без бутербродов? — по-доброму подкалывает ребёнка Моракс, принимая из тёплых детских рук аккуратное оригами. Улыбнувшийся было мальчишка смурнеет, тупит глаза в землю и неловко заводит ладони за спину. — Нет, — шепчет едва слышно, — мама не знает, что я пошел в лес, — ещё тише. Поднимает на недоумевающе склонившего голову Хранителя виноватый взгляд. — Я, вроде как, сбежал из дома. «Вот проблемная маленькая бестия» — шелестит в уши Сяо, раздувая полы детской куртки холодным ветром и уносясь в вышину, путаясь пальцами в облезлых ветвях. — Так хотел со мной повидаться? — шутит Моракс, улыбаясь. Ветер раскидывает в стороны его несобранные в хвост волосы и путает их между собой. Бумажный журавлик в ладони всё ещё хранит мимолетное тепло человеческих рук, и вера в груди разгорается ярче. Аякс тушуется, краснея щеками. Кусает обветренные губы. Смотрит из-под растрепанной чёлки с искреннней детской обидой, будто Моракс вот так просто разгадал его самую страшную тайну. — Да, — говорит он насупленно. Порывисто застегивает рюкзак. — Увидел вот, теперь пойду обратно. До свидания, — это он выдавливает почти агрессивно, если бы не проскочившие в конце тёплые, лучистые нотки. — Пока, — говорит Моракс в спину неуклюже убегающему Аяксу и улыбается, вертя в пальцах слегка мятого журавлика. Солнечные лучи падают косо, вырисовывая на земле узоры тенями деревьев, лес пахнет зеленью, весной и ветром. Смотря в безоблачное голубое небо, Моракс лелеет в груди это тёплое, давно забытое чувство того, что в тебя верят. Он приходит снова. И снова. И снова. Аякс приносит с собой еду в пластиковых контейнерах, сидит у подножия храма и болтает ни о чём. Присмиревший ветер ерошит его налитые медью волосы, отблескивая ими в солнечном свете, наполненный запахами приближающегося тёплого лета лес шелестит тëмно-зелëными кронами, с каждым разом пропуская мальчишку к храму всё охотнее. Моракс находит себе место на крыше своего храма, впитывает мягкие солнечные лучи и улыбается чужому безостановочному монологу. Иногда что-то спрашивает. Мальчишка рассказывает ему о семье с надоедливой, вредной сестрой, которая ещё слишком маленькая, чтобы можно было с ней разговаривать «по-взрослому», о коллекции жуков, о деревенской школе. О насмешках над его необычной внешностью. Моракс треплет его по мягким взъерошенным волосам своими каменно-холодными ладонями и улыбается в поднятое к нему грустное лицо. — Ты похож на маленькое лучистое солнце, не слушай их, — говорит Моракс с нежностью, усмехаясь в ответ свистящему «привязался, идиот» в ухо Сяо. Детское лицо освещается яркой, широкой улыбкой, такой, от которой щурятся влажные глаза, светится в золотистом дневном свете не хуже самого солнца. Чужая вера теплится в груди Моракса равномерно и смиренно, шуршит набегающими на скалы морскими волнами. Моракс наблюдает за тем, как с проходящим временем Аякс растёт. Нелепо вытягиваются ноги, отрастают и заново укорачиваются медные волосы. Несколько раз мальчишка приходит с синяками и разбитыми кулаками, мрачный и похожий на ревущий штормом океан. В такие дни он ищет у Хранителя леса тишины, прислонившись спиной к нагретым солнцем деревянным стенам старого храма и слушая живые звуки дикого леса. В такие дни Моракс сидит с ним рядом, всматриваясь в высокое голубое небо и привычно путая холодными пальцами чужие волосы. Аякс улыбается ему однобоко, болезненно из-за разбитых губ, и подставляется под успокаивающие ласки сам. Аякс растёт, становится мрачнее и тускнее, будто с каждым месяцем теряет краски, выцветает, будто старая картина. Он всë чаще молчит, прикрыв глаза и нахмурив брови, думает о чём-то своём, но неизменно возвращается к старому храму по давно выученной тропе среди буйных зарослей кустарников и поваленных деревьев. Его вера со временем отзывается в Мораксе помимо теплоты чем-то, похожим на отчаяние, она горит внутри терпким трескучим пламенем и облизывает горячими языками где-то в районе груди. Моракс рассказывает ему о временах, когда лес был моложе, а к его храму пролегала чёткая, обрамлëнная колышками тропа, ведущая прямо из деревни. О том, как когда-то деревенские жители приносили ему подношения, прося о спокойной зиме, о хорошем урожае, о здоровье близких, даже не понимая, что Моракс не может исполнить ни одного из их желаний. В один из тяжёлых зимних дней, когда закутанный в дутую куртку Аякс стынет у подножья его храма сгорбленной, болезненной статуей, дышит белесым паром и жмурит глаза, Моракс обнимает его хрупкое, будто изломанное тело в странном, непонятном ему самому жесте. От чужих волос пахнет дымом, снегом и холодом, Аякс дрожит в его неумелых обьятиях, вцепляется пальцами в тонкую ткань плаща и задыхается. Его неизменная, бесконечная вера горит внутри особенно ярко, болезненно-честная, правдиво-отчаянная. Сяо непривычно молчит, не решаясь влезать, ветер по его просьбе будто обходит их стороной, путаясь в угольных крючьях ветвей и подхватывая мелкие редкие снежинки. Моракс прижимается к чужому лбу холодными губами и выдыхает приглушённо-терпкое «всё будет хорошо». Аякс поднимает на него покрасневшие влажные глаза, бездонно блестящие отраженным от снега светом, вымученно улыбается. Его дыхание оседает на каменной коже тёплым касанием, парень прижимается к чужому лбу своим и, сглатывая колючий комок, хрипит обрывисто-нежное: «спасибо». Прощаясь, Аякс дарит ему короткий, мимолетный поцелуй — Моракс на это молчит, не желая напоминать о том, что и без того понятно — обещает с наступлением весны принести инструменты, чтобы наконец-таки починить старый храм. Улыбается почти счастливо. И больше не приходит. Недели тянутся за неделями, наступает весна. За ней лето. Моракс проводит свои дни за привычной заботой о лесе, вполуха слушает неумело-успокаивающие речи Сяо, много думает. Времена года плохо сказываются на старом дереве храма, доски гниют и рассыпаются, крыша проваливается местами и зияет чёрными дырами, из которых торчит молодая поросль. Вера внутри Моракса остаётся неизменной, пусть Аякс и не приходит. Она даже будто становится крепче, расползается по холодному телу прожилками-венами, искрится под солнечными лучами тёплым золотом. В груди отчего-то болит незнакомо-остро, воспоминания отзываются колючей дрожью. Моракс дышит запахами родного леса: свежая зелень, смола и влажная земля — и знает, что у Аякса были причины вот так исчезнуть. Это ощущается как падение, как неожиданный полёт в пропасть. Будто кто-то протянул руку и вырвал сорняк с корнем, оставив лишь обреченные на смерть обрывки. Чужая вера исчезает с неслышным, холодным звоном. Её осколки всё ещё тянут в груди остывающим, потушенным костром, от которого остались лишь прогоревшие угли. Моракс опирается о провалившуюся крышу своего храма, смотрит в испуганные глаза принявшего от неожиданности человеческий облик Сяо и не может дышать. Не то чтобы ему нужен был воздух. Но это ощущается как остановка сердца, как смертельный приговор, как выписанное быстрой рукой врача скупое «Опухоль мозга. Неоперабельно». Закрывая глаза навстречу высокому безмолвному небу, Моракс думает о том, что рано или поздно это должно было произойти. Люди взрослеют, люди со временем забывают о старых богах. Это случилось и с Аяксом. Сяо шелестит едва слышное «Моракс» и смотрит на разваливающийся храм безнадëжно. Он знает. Моракс знает тоже. У него остаётся в лучшем случае пара месяцев. Чужая вера выгорает внутри неизбежно и неотвратимо, иссыхает, как река с перекрытым устьем. Моракс тратит оставшееся ему время на то, чтобы завершить все дела в лесу, чтобы подготовить расслабившихся было помощников к вечности без него. Сяо отказывается принимать на себя обязанности нового Хранителя леса, рычит оскорблённо, воет ветром меж трещащих корой деревьев. Не смотрит ему в глаза. Гань Юй впервые за всё время сама спускается с вершины, обнимает мягко. Она кажется крошечной и хрупкой в сравнении с каменным величием Моракса, но дарит ему свою тёплую печальную улыбку и говорит, что возьмёт все обязанности на себя. Моракс знает, что ей больно, что она, должно быть, разрывается от криков внутри, но улыбается в ответ и говорит, что знал, что на неё можно положиться. Время пролетает со скоростью ветра, такое незаметное, когда его мало. Моракс лежит у подножья заросшего мхом и кустарником храма — или того, что от него осталось — с закрытыми глазами, слушает щебетание птиц, шелест беспокойного летнего ветра в листьях и наслаждается своим последним тёплым солнцем. — Моракс, — доносится глухо, будто сквозь толщу воды. Голос звучит знакомо и незнакомо одновременно, вырывает из задумчивости за шкирку, будто незрячего котёнка. Моракс вскидывается резко, почти безумно, в неверии распахивает глаза. Аякс выглядит выше и острее. Старше. Его всклоченные рыжие волосы вьются на кончиках и переливаются в солнечном свете расплавленной медью. Он улыбается виновато и слабо, смотрит с глубокой, застарелой нежностью, с которой смотрел на него всегда. Моракс не знает, почему не почувствовал его прихода. Почему не слышал шелеста веток и эха шагов. Неужели он настолько ослаб, что не может даже этого? И почему Аякс, стоя здесь, прямо напротив него, и улыбаясь так искренне, в него не верит? Может это мираж? — Моракс, там… — Сяо звучит взволнованно, появляясь рядом в человеческом облике. Ветер закручивается вокруг него беспокойным вихрем. Сяо переводит взгляд на склонившего набок голову Аякса и вздрагивает. Шепчет едва слышное, — вот оно как. И в этот момент Моракс понимает. Он смотрит на Аякса с острой, осколочной болью, видит его грустную, понимающую улыбку, видит, как солнечные лучи просвечивают сквозь чужое тело и как ветер колышет траву под чужими ногами. Это всё объясняет. Но не делает легче. — Прости, — говорит Аякс виновато, — я не смог прийти раньше. Он шагает к нему навстречу легко и спокойно — трава под его шагами даже не шевелится — смотрит в чужие глаза озëрами своих с тёплой, неизменной любовью. Его ладони на щеках ощущаются холодными и невесомыми, будто касание северного ветра. Аякс целует каменные губы холодными своими, выдыхает так, будто снял с плечей тяжёлый груз. Не то чтобы ему нужен был воздух. — Как это произошло? — спрашивает Моракс слабо. Он чувствует, как его время утекает будто песок в часах, впитывает чужие прикосновения с рвением утопающего, но не может не спросить. — Авиакатастрофа. Я летел в Японию, но мы попали в циклон, и у самолёта отказал двигатель, — Аякс смотрит на него своими знакомыми влажными глазами и улыбается печально. — Я правда хотел прийти раньше, но не сразу нашёл деревню. К тому же меня вообще не хотели отпускать. Сказали, — он смеётся. Рвано, болезненно, невесело, — что если я уйду, то больше не смогу вернуться. У Моракса в груди что-то сводит. Наверно, так ощущается, когда не можешь дышать. Когда сердце не выдерживает нагрузки и останавливается. Наверно, так ощущается смерть. — Но я вернулся к тебе, знаешь? Теперь мы сможем быть вместе целую вечность. Он улыбается ему, тепло, преданно и счастливо. Моракс чувствует, как отведённое ему время подходит к концу, как перестают ощущаться ноги и как расплывается зрение по краям. Он обнимает Аякса так, как будто это может спасти его от вечной, ледяной пустоты, будто это не сделает ему ещё больнее. Сяо смотрит на него из-за чужой спины с чем-то надрывным в равнодушных глазах. — Позаботься о нём, ладно? — спрашивает Моракс из последних сил. — О чём ты? — в голосе Аякса подскакивает волнение. Он отстраняет Моракса от себя и смотрит на него с непониманием. — Хорошо, — говорит Сяо безэмоционально и отворачивается. Моракс смотрит в тёплые глаза цвета неба, в которых зарождается ужас, потому что хочет, чтобы это было последним, что он увидит. Чужие медные волосы между пальцев всё ещё ощущаются мягкими. — Прощай, — говорит Моракс с улыбкой, прежде чем тьма накрывает его с головой, — спасибо, что верил в меня. Чужой сорванный крик он уже не слышит.