К сердцу прижмёт — к чёрту пошлёт

Ло сидел на коленях Коры-сан в их гостиной и удушливо краснел под тихую радио-трескотню. Щёки, и лоб, и шея, всё горело, как натёртое васаби. Близко, слишком близко! Пару-тройку лет назад он бы огрызался, смущался и злился, потому что этот дурак, эта катастрофа ходячая, жизнерадостная и тупая, был просто любимым Корой-сан. Теперь это был любимый и желанный Кора-сан. Всё ещё дурак и катастрофа ходячая, с охуенными длиннющими ногами, от одного взгляда на которые хотелось валить и трахать, до темноты в голове и слабости в чреслах. Невыносимо желанный со своими огромными и сильными, ласковыми руками — они с оттягом вошли бы в задницу: как раз трёх пальцев хватит, чтобы Ло потерял всякую волю, насаживаясь на них и срывая горло от восторга. И с самым лучшим ртом — в помаде, которая на члене Ло смотрелась бы идеально. Ну, после губ Корасона. Он проверял: выкрал как-то тюбик и измазался весь. Кора-сан часто прибегал к нечестным приемам. Например, ставил подножки. И Ло падал в объятья Коры-сан, ему на живот или вот — на колени. Сейчас Кора-сан вновь провернул эту подлость, а ведь давно так не делал. И Ло отвык, перестал ждать подвоха и высчитывать, на какой попасться, а на какой — нет, ведь раньше стоило отмерять мензуркой с дозатором привалившего беспечного счастья — и немного, чуточку сверх отмеренного. Теперь… он забрал бы всю любовь и нежность, не страшась, что Коре-сан надоест, или сам Ло привыкнет и охладеет, или ещё какая чепуха, вот же дурак, хуже одного нелепого шпиона! Да только вот стоило обнять Кору-сан, позволить себя притиснуть руками-мельницами к широкой груди с вечно распахнутым почти до пупка воротом — и всё чаще у Ло вставал. Как же постыдно… Стыдно! Он врач, он всё знал об устройстве человеческого тела — и не мог совладать со своим! Позор. Он поклялся быть сдержанным, расчётливым, умным и практичным, чтобы спасти одного ценного дурака, и ещё много-много жизней, и себя заодно. Да только какой ум и какое хладнокровие, когда мозги стекали в трусы? Ло стиснул зубы и на мгновение забыл, где он и в какой позе. На любимом диване, боком, верхом на бёдрах у… он моргнул. Согнутое колено Коры-сан подпирало его спину, а сам Ло провалился между его божественных ног, спустив одну свою на пол, а вторую уперев в обивку. И в это отчаянное мгновение ему пришлось вывихнуть себе большой палец, чтобы не кончить прям здесь и сейчас. Раздвигать колени для Коры-сан измученный мозг предлагал ему каждую ночь, а иногда и днём! Блядь. Он прикусил губу и вздрогнул от радостного голоса: — Попался, Ло! — И этот кретин пощекотал его шею завязкой своей идиотской шапки. Ло едва не взвыл, дёрнулся и попытался было соскочить, но не тут-то было! Кора-сан иногда был очень ловким и очень быстрым. Обвил руками, ткнул носом в этот проклятущий вырез рубашки, только бы слюни не пустить! Ещё и щекой трётся о макушку. И свет из окна так красиво на него падает, почти Мадонна с витражей той церквушки, что сгорела во Флевансе. Так и он сгорит… Идиот. Идиот… Слёзы, горячие и обидные, навернулись на глаза, и Ло зажмурился. — Кстати, я свою рубашку найти не могу. Ту, «в ужасное сердечко», которую ты ненавидишь. Не видел её, Ло? Голос у Коры-сан был беспечный, но Ло обмер и забыл, как дышать. Как под воду морскую окунулся. О, эту рубашку он ненавидел всеми фибрами души! Так ненавидел, что спал с ней в обнимку, а ночами, когда Кора-сан уходил на задания, смотрел на неё, растеленную на кровати, словно это живой Кора-сан под ним. Словно это он дрочит Ло большой уверенной рукой, это к его твёрдому плечу жмётся Ло горячим и мокрым лбом. И откровенные, наглые просьбы-приказы перевернуть, подмять Ло под себя, взять силой, втрахивая в кровать, согнув почти пополам, не уходят в пустоту, а вызывают отклик. Ло жадно пихал себе в рот сложенные щепотью пальцы, представляя, что это — Коры-сан, натягивал презерватив на дилдо, вырезанное с помощью фрукта по лекалам: уж Ло видел Кору-сан со всех сторон и в любом виде! Как врач... и этим деревянным-почти-настоящим самотыком ебал себя, представляя, что с Корой-сан ему не понадобится резинка, ведь он чист, и дурак этот чист, сам же гонял по анализам каждые три месяца. Что стонет он и задыхается под Корой, а не под тяжестью вины и неудовлетворённой похоти. Он, со своим несовершенным ещё телом и несовершенными техниками опе-опе, вечный ребёнок в глазах любимого человека, не будет желанен. Так пусть у него будет хотя бы рубашка! Кора-сан над ухом отчего-то очень тяжело вздохнул, и Ло распахнул глаза, понимая, что бессознательно глотает слёзы и размазывает сопли по этому дураку, а тот гладит его между лопаток, как в детстве. Эти крохи тепла и внимания он никак не мог потерять. Ло нашарил мозолистую, всю обожжённую сигаретами ладонь и вжался в неё лицом, пробормотал виновато: — Простите, Кора-сан. Я её испачкал и хотел постирать, но испортил. Я вам новую куплю… а эту себе оставлю, хорошо? — Ох, Ло. Если б я знал, что ты так отреагируешь… И замолчал. Что? Что он имел в виду? — Прости, я её уже постирал. Я не думал… чёрт, я правда дурак. Ло вскинулся, не зная, на что реагировать, холодным потом — на слова, возражением — на виноватый голос, робкой надеждой — на хитрую улыбку. Ладони сомкнулись у него на пояснице, горячие, огромные, ласковые и сильные. Кора-сан склонился к его горящему лицу и чмокнул в нос. — Я согласился краситься все эти годы, чтобы ты не нервничал, ребёнок. А ведь кое-кто молчал, как ниндзя на допросе, не упрекал и не жаловался, но я же видел, как ты дёргался все те разы, что я выходил без боевой раскраски. — Что… — не очень умно повторил Ло. Он бы телепортнулся, но сладкий ужас пополам, сосавший под ложечкой, с подстёгнутой надеждой и возбуждением сковали его. И руки Корасона. Руки — в особенности. — Так что я легко замечаю, когда тебе плохо, некомфортно, грустно или весело. Как ты, несмотря на протесты и ругань, любил обниматься, и когда я тебя носил на руках, и целовал твой упрямый лоб. Ещё с годик назад я бы сказал просто: Ло, я готов это делать и сейчас. — А теперь? — шёпотом спросил Ло, потому что голос сел, будто он всю ночь орал. Осталось решить, от радости, или… — Я готов, Ло. И люблю тебя любым, даже неловким юнцом, стёршим на мой светлый образ все ладони. Он улыбнулся так, что светлый образ мигом приобрёл все те оттенки из фантазий... Да что там, много лучше! Ло задохнулся от восторга, кинулся на шею Коре-сан, был облапан за задницу — и это стало последней каплей. В ушах зазвенело от сильнейшего оргазма. Сквозь темноту в глазах и удовольствие его похлопали по плечу. — Ло. Ло! — Я сейчас, Кора-сан… Минуточку… Отдышусь… — пробормотал Ло, сладко, изнеможённо потягиваясь. Сейчас он ещё и поцелует Кору-сан! Он зажмурился сильнее и замер. Что? — Говорю, вставай, Ло. Сегодня к первой паре, я видел пометку в расписании! К первой паре. Расписание. Ло в экзистенциальном ужасе распахнул глаза. Над ним возвышался его любимый Кора-сан с зажатой в зубах сигаретой и полотенцем на плече. Чертовски красивый в утреннем свете. И улыбался. Улыбался! Привычно и знакомо, совсем без всех тех чудесных, лелеемых им оттенков и намёков. Ло разочарованно застонал. Любимое бревно Кора-сан похлопал его по руке: — Ну-ну, я понимаю, никому так рано вставать не охота. Гарп нас и вовсе в пять утра поднимал! Или у тебя болит что? Да! У него болит! Душа! И сердце! И даже жопа — самотык был всё-таки несколько великоват. А ещё, кажется, в штанах плескалась целая лужа, так он перевозбудился и обкончался от радости. Ло отчаянно захотелось немножечко поплакать. Да что там, зареветь. Но он был мужик и не мог беспокоить этим Кору-сан, только не его! — Уже встаю, — вяло проворчал он и сел, отмахиваясь, мол, иди, чудовище. Кора-сан хмыкнул и в дверях уже поторопил: — Завтрак остынет, долго не возись. И кстати, Ло, ты не видел мою рубашку? Такую, в сердечко? Я знаю, ты её ненавидишь… Ло рухнул обратно на подушку и, закрыв лицо ладонями, истерически заржал. Видимо, для начала ему стоило признаться в любви к рубашкам.