tie me up

      — Верёвки, серьёзно?       — А не видишь? — спокойно парирует парень, подхватывая два мотка, и правда, верёвок, таких прочных, скорее шнуров…       Поправочка, по-блядски красных шнуров, как из самого распространённого дешёвого порно.       — Вижу, — не подавая вида, что идея не кажется уже такой хорошей, как раньше, Юра тяжело сглотнул, смотря, как пальцы Паши скользят по верёвкам, распуская мотки и скручивая их так, как удобнее было бы использовать. Зрелище, конечно, завораживающе, но от одного только слова мурашки по спине волной бегут. Для себя Юра решил, что это от волнения и, может быть, чуть-чуть страха, не решаясь признать то, как сильно его на самом деле будоражит эта идея.       Очередная пьяная идея, которая упорно выбивалась из ряда многих других, уже, наверное, более сотни споров, как этот. Отличалась тем, что условия исполнения предусматривали абсолютную трезвость. Не смертельно, но ощутимо уязвляет, на самом-то деле.       — На тебе бы они смотрелись гораздо и гораздо лучше, Паш, — Юра опирается на дверной косяк, наклоняя голову и складывая руки на груди. Возможно, звучит как жалкая отмазка, но он ведь и правда так считает. Музыченко вообще изначально горел этой идеей гораздо сильнее, думая, что узлы на чужом теле ему затягивать.       Но огонь в глазах сменился лишь тлением углей, когда обстоятельства обернулись против него. Теперь верёвки должны будут сковывать его самого. Блядство.       — Даже не пытайся, Юр, — спокойно говорил Паша, перекрутив шнуры и закинув оба мотка себе на плечо.       — Пф, даже в мыслях не было, — ну конечно же было. Как ни старайся, но картина связанного Личадеева, стоящего перед ним на коленях явно не то, о чём можно просто так забыть. Хоть это и всего лишь ещё один безумный образ бурной фантазии. Юра так скоро, блять, поедет крышей.       После «очень убедительных» возмущений Юры, тот всё-таки получает утешительный приз: поцелуй в щёку. Ободряюще, конечно, но ощутимую дыру в эго Музыченко полностью не залатает. И уверенность в том, что идея правда неплоха, уменьшалась с каждым шагом следом за Пашей.       Доверял ли Юра парню, сейчас лёгкой походкой идущему впереди? Больше жизни. Успел ли он вчера подрочить в душе на всю эту, отдающую безумием, идею? Однозначно, да. Так чего же сейчас так трястись из-за очередного пьяного спора, каких сотни?       — И в чём же заключается твой зловещий план? — между делом спрашивает Юра, пока его, словно заключённого ведут по каким-то коридорам. Не важно, что он знает все эти коридоры наизусть, походка всё-равно сейчас тяжеловата, на заключённого точно потянет.       — Тебе с эпитетами? — усмехается Паша, оглядываясь через плечо. Плечо, с которого свисают красные шнуры для шибари. Ангел во плоти, блять, с этой своей усмешкой, ага.       — Не-не-не, тогда я точно кончу раньше времени, милаш, — смеётся Юра, уже точно зная, чего стоит разводить парня на грязные разговоры. Не весело так смеётся, в самом деле.       — Тогда объясню максимально скучно, так и быть, — улыбается Паша, зная, что веселье и кучу пошлостей он нагнать ещё успеет.       На этом моменте коридоры заканчиваются, а в комнате, к которой так стремительно шли парни, совсем небольшой, кстати, комнате, только стол и пара-тройка стульев. Очень похоже на комнату, в которой было бы здорово рубиться в покер. Ну на то, что задумал Паша, тоже сойдёт.       — Ты, — начинает Личадеев, тыкнув в грудь не успевшего остановиться Юру, который чуть в него не врезался. — Вон тот стул и эти прекрасные верёвки. Что думаешь? — перечисление так же сопровождается тычками пальцев, но на этот раз просто в воздух. Да и знает Паша, на самом-то деле, что Юра думает. Что думал вчера — точно, какие мысли гоняет сейчас — лишь примерно.       — Обычный стул? — невпопад спрашивает Юра, заходя в комнатку вслед за парнем.       — Ну… да? — Паша даже в лёгком шоке с такого вопроса. — Всем стульям стул, обычный, наверняка из Икеи, а что? — Музыченко даже в таких мелочах не перестаёт удивлять.       — Да не, — отмахивается Юра, закрывая дверь и проходясь по небольшому пространству комнатки «для покера». — Просто вдруг тут меня бы ждал какой-нибудь извращенский БДСМ стул, кто ж тебя знает… — договорить этот поток упрёка и сарказма Юре не дали:       — Юр, ты сам на это согласился, и вообще—       — Ладно-ладно, понял, не заводись, — посмеивается в ответ. Надо же как-то нарастающее волнение разгонять, правильно?       Но лучший способ разрядить обстановку не менялся никогда. И понял это Юра, нырнув слишком резко и глубоко в свои мысли, только когда Паша дотронулся до его плеча, в один шаг уже обнимая и настойчиво целуя. Он так всегда. Они оба. Либо всё, либо ничего: от невинных поцелуев в щёку до покусанных губ. Всего за пару минут. Третьего не дано. Чёрно-белый контраст. Максимализм, уже даже не юношеский.       И сейчас Юра лишь тяжело выдыхает, когда Паша углубляет поцелуй, скользя языком по нижней губе. Руки сразу же ложатся на талию парня, пока Паша впутывает свои пальцы в длинные волосы.       Даже тут только две крайности: либо он бережно заплетает в косы шелковистые пряди, либо крепко сжимает в кулаке, пока Юра насаживается ртом на его член. Идеально.       Обычно Паша не ведёт, лишь следуя за Юрой, ну, кроме тех случаев, когда его и вовсе несут на руках, крепко сжимая за бёдра. Но сейчас совершенно другое дело. Отстранившись от таких желанных губ, Паша переплетает пальцы их рук, хоть и всего на пару секунд, пока в два шага Юра не оказывается на стуле. Мелочь, но важная. Личадеев не упустит и лишней секунды тактильности. На его личном языке жестов доверие и любовь это не многоминутные объятия с поцелуями напоказ, это всего-навсего переплетение пальцев и лишь поцелуи в щёку. Хотя, от первого он тоже никогда не отказывался.       — Какой же ты всё-таки ахуенный, — шепчет Юра, чуть расфокусированно смотря на парня напротив. Теперь он смотрит на Пашу снизу вверх, так, что тот кажется лишь ещё выше. — Пиздец, какой кайфовый.       Юра никогда не был скуп на подобные фразы абсолютно в любое время. Так же, как и Паша на пошлости в постели. И не только. Они определённо друг друга стоят.       Но эйфория от длительных поцелуев скоро минула, и напряжение скопилось словно в каждой мышце, стоило лишь Паше взять шнуры в руки. Юра до сих пор очень неоднозначно относится к этой идее.       — БДСМщик Терентий, блять, — нервно усмехается Юра, когда красный шнур скользит с Пашиного плеча в ладонь, а затем, распускаясь из мотка, оборачивается вокруг руки. Зрелище многообещающее, на самом деле.       — Старый тут не я, дорогуш, — смеётся Паша, обходя стул и вновь стоя перед Юрой, не долго думая, боком присаживаясь к нему на колени.       — Ты же понимаешь, что руки у меня до сих пор свободны, — говорит Юра, почти не удивляясь Паше, удобно расположившемуся у него на коленях. — Так что за такие слова тебе и прилететь может, знаешь ли, — конечно, это всё несерьёзно. Навряд ли этих двоих можно в принципе назвать серьёзными, но… В любом случае, серьёзны сейчас только настойчивые ладони Музыченко на бёдрах Паши.       — Не может, это раз, — забавляясь, говорит парень, теперь не просто сидя на коленях у Юры, а на этот раз перекидывая ногу так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. И с похабно раздвинутыми ногами. — А во-вторых, руки за спину, сейчас исправлю.       И Юре правда стоит огромных усилий завести руки за спинку стула, сводя запястья вместе. Во-первых, это немного страшно. Серьёзно, кому не страшна неизвестность? А во-вторых… слишком нелегко ему придётся без возможности коснуться Паши, его Паши. Того, которого он любил сводить с ума прикосновениями и держать за руку, переплетая пальцы, пока втрахивает в матрас. Вторая причина явно весомее бьёт по всей этой идее и, и без того далеко не железной, уверенности Музыченко.       — Хороший мальчик, — шепчет Паша на ухо, как только затягивает первый узел, и только после этого. Он всё ещё сидит на бёдрах Юры, сейчас так тесно прижимаясь к груди и положив подбородок тому на плечо. Ему нужно видеть, чтобы узлы вышли правильными, крепкими и — одна из главных причин всей этой затеи — красивыми. За спиной у Музыченко должно было оказаться, по плану парня, настоящее искусство.       Пять оборотов вокруг запястий, каждый выше другого, к локтю ближе. На каждом обороте — узел, а затем переплетение узлов станет красивой косичкой из красных шнуров. Красота и практичность, ничего лишнего. Тем более так руки точно никак не высвободить, а Паша точно знал две вещи: Юра попытается, это раз, а если и не попытается сначала, то цель Паши — довести его до этого, это два.       Когда с руками покончено, остаются лишь мелочи. Ну, и моток верёвки на связывание ног. Личадеев не хотел даже малейшего вмешательства Юры, поэтому ноги тоже должны были быть связаны, чтобы даже бёдрами особо не двинуть. Просто прелесть.       Но ещё пару минут парень уделяет тому, чтобы вновь поцеловать Юру. Так, чтобы его собственные руки были везде, в длинных волосах, на его шее, потом на напряжённой сейчас груди, сквозь ткань майки… он явно дразнится, ведь в ответ получает лишь отчаянные поцелуи, в попытке быть ближе. И Паша с каждой секундой ближе, утыкаясь носом в шею, прижимаясь к торсу и груди…       Вскоре он, даже, честно говоря, раздосадовано, слезает с бёдер Юры, хватая второй моток красного шнура. И… опускается на колени перед Музыченко, видя на устах того усмешку. Такую довольную…       — Просто восхитительно выглядишь, стоя передо мной на коленях, Пашенька, — чуть хрипло говорит Юра. Опять же, так до чертей самодовольно.       — Это ведь ещё даже не самое начало, уймись Юр, — с улыбкой качает головой Паша, наперерез своим словам проводя ладонью по чужому бедру сквозь брюки. Настойчиво, почти что с вызовом скользит всё выше… Потому что только он знает, что будет дальше.       — Я то уймусь, но очевидным фактом это быть не перестанет, милаш, я уверен, — и Юра, не переставая улыбаться, закидывает голову назад, теперь просто выжидая, когда Паша затянет узлы вокруг лодыжек, привязывая их к ножкам стула, но не экономя верёвки, чтобы через несколько оборотов шнура в кожу не впивалось мебельное дерево.       А Юра тем временем что-то тихо бормочет, напевает… Совсем тихонько, почти неслышно, но для Паши так несказанно красиво. Он, конечно, уже привык слушать в такие вот минуты бормотание Юры. Тогда, когда тот волнуется, переживает… Но зато теперь Паша точно обязан сделать всё, чтобы о волнении и речи не шло.       На удивление, парень справляется с узлами мастерски быстро, теперь обходя стул и соединяя прочным узлом концы от верёвок на руках и ногах. Чтобы наверняка.       А Юра уже ничего и не спрашивает, просто сидя на этом чёртовом стуле с закрытыми глазами и до сих пор запрокинутой головой. И выглядит Музыченко сейчас как блядское произведение искусства: руки за спиной связаны красивым переплетением узлов, волосы распущены, открыта такая манящая для Пашиных касаний и поцелуев шея, закрытые глаза, приоткрытые губы, шепчущие что-то на английском… Парень смотрит, стараясь запечатлеть каждую деталь, начиная от чуть нахмуренных бровей и лёгкого румянца на щеках до контраста чёрных чернил под кожей с красными верёвками.       Но первее, чем Юра успевает даже просто открыть глаза, руки Паши ложатся ему на плечи, а губы едва касаются шеи. Парень всё ещё стоит сзади, продолжая оставлять поцелуи и лёгкие укусы на шее, пока руки спускаются вниз по груди.       Юра решает всё так же не раскрывать глаз, подставляя шею влажным касаниям и поцелуям, всё более настойчивым. Гори оно всё синим пламенем, Паша слишком хорошо его знает, и об этом Юра думает только сейчас. Тогда, когда парень держит его за волосы, оставляя укус на загривке, а Юра лишь чересчур шумно выдыхает.       И ведь он прав, Паша и правда читает его как целую карту, переходя от менее чувствительных мест всё дальше, увереннее и настойчивее…       Не проходит и пары минут, как Личадеев снова садиться на бёдра Юры, явно нарочно ёрзая. Руки ползут от груди ниже, заходя за спину… К чертям эту чёрную майку, слишком идеально сидевшую на татуированной груди.       Парень задирает одежду со спины, проводя ладонями выше, чуть царапая… Юра такими темпами совсем собьёт дыхание, чертовски часто облизывая губы. Паша легко царапает от лопаток и вниз, удивляясь, как Юра, видимо, сам того не замечая, выгибается навстречу, отодвигаясь от спинки стула, словно ластясь касаниям.       — Такой отзывчивый, — вполголоса говорит Паша, вновь опаляя и без того горящие уши своим дыханием. — Податливый…       Он редко позволяет себе эти формулировки, но сегодня… сегодня можно разойтись и отыграться.       — Слишком ахуенный, — повторяет Паша то, что не так давно слышал, и вновь целует Юру. На этот раз ещё развязнее, смелее. Ему окончательно срывает тормоза, ведь сегодня его не смогут остановить, не смогут сдержать, хоть Юра нарочно никогда и не пытался этого сделать. А сам Музыченко такими темпами скоро и впрямь, блять, поедет крышей. Такой властный Паша, делающий абсолютно всё, что взбредёт в голову, но при этом всё равно словно забывая про себя, просто сводит с ума.       Снять одежду с Юры, к сожалению, не выйдет, и ох как Паша об этом жалеет, гневно поглядывая на чёрную майку. В итоге, после мокрых поцелуев, иногда граничащих с полным безумием, парень задирает майку, придерживая нижний край одной рукой на плече, рядом с искусанными ключицами.       Паша обожает кусаться, целовать, ставить засосы… Он обожает вылизывать Юрины татуировки, двигаясь от плеч к низу живота. И сейчас исключений он делать не собирается.       — Блять, — шипит Юра, когда Паша проходится языком по коже на груди, забитой пигментом, нарочно задевая сосок.       — Обожаю, какой ты здесь чувствительный, — шепчет Паша, но Юра прекрасно его слышит, кажется, краснея не только из-за сбитого дыхания.       Мог бы он сейчас хотя бы встать с этого блядского стула, Паша давным давно был бы вжат в ближайшую же стену. Да хуй бы с ним стену, в абсолютно любую поверхность, лишь бы быть ближе. Юра, в отличие от Паши, медлить не любит.       Наверное, ему именно поэтому так мучительно даётся то, как Паша вылизывает его соски, осторожно покусывая. Кажется, тот готов вечно так мучить, наслаждаясь слишком тяжёлыми вздохами и прерывистым дыханием.       Паша ловит особый кайф с того, какой контроль сейчас имеет над тем, под кем обычно стонет, срывая голос. Что ж, теперь ясно, как день, что это была просто отличная идея.       Поцелуи и укусы рассыпаются по груди, пока Паша особое внимание продолжает уделять соскам, а руки вновь скользят по спине. Грудь царапают зубы, спину — короткие ногти. Они ведь оба знают, что им не нравится по-другому. Не нравится нежнее. Единственное отличие — Паша любит оттягивать момент. И в этом сейчас Юрина проблема, ведь, кажется, он скоро свихнется от невозможности коснуться и стольких касаний одновременно.       — Паш, — Юра зовёт негромко, зная, что его и так услышат.       Вместо ответа — поцелуй. Всё такой же мокрый, глубокий, даже здесь Паша не может не кусаться.       Но на этот раз в поцелуе что-то меняется. На устах Паши — довольная улыбка, даже слишком, ведь Юра наконец стонет, прямо в поцелуй.       — Встал от таких незначительных ласк? — самодовольно спрашивает Паша, вновь подаваясь бёдрами вперёд, снова слыша приглушённый стон. Даже здесь он управляет процессом один: расчёт сработал и Юра не может даже вскинуть бёдер. — Мне это чертовски льстит, — одна рука закинута на плечо Юры, а другая очерчивает татуировки на груди и плече, почти невесомо проводя пальцами.       — На тебя у меня вставал и от одних лишь фантазий с участием этих верёвок, — говорит Юра. Голос слишком низкий, хриплый, и это так нравится Паше, просто нет слов. — Но только вот узлы вязались на тебе. Мной.       — Что ж, — усмехается парень, словно игнорируя последнюю фразу. — Я могу и прекратить, если ты готов ограничиться лишь фантазиями, — он прекрасно знает, что ни за что так не сделает, но… но всё же секундный страх в горящих похотью глазах того стоит.       — Нет, — лишь произносит Юра. И звучит это как то, чего бы Паша ни за что не ослушался. Да и не хотелось особо, но… Сегодня особенный день.       — Тогда попроси, — вот тут Личадеев превзошёл самого себя, браво.       — Что..?       — Попроси, — по слогам шепчет Паша, прежде, чем переместить руку с плеча на грудь, сжимая левый сосок, и двигает бёдрами вперёд, тоже тихо постанывая.       А Юре и думать сейчас страшно о том, что всё это может очень просто закончиться. Такого зрелища он лишиться не намерен уж точно. Стонущий Паша, сидящий на его бёдрах и лишь пошло потирающийся сквозь ткань брюк. От которых не помешало бы избавиться. По крайней мере Юре точно.       Вообще, Юра был бы и не против сказать Паше пару слов. Прошептать на ухо, сжимая пальцы на его шее, но… блядство, он просто физически не может. Паша отстраняется, просто самодовольно смотря на Юру. Ждёт, улыбается, он в предвкушении. Смотрит так внимательно, сверху вниз и… блядски стонет.       Парень сейчас не касается ладонями Юры, перестаёт дразнить касаниями, но это даже хуже. Ловкие пальцы Паши ласкают лишь его самого, хоть и всё так же не снимая брюк, вообще напрочь игнорируя одежду.       И эта пытка для Юры гораздо хуже. Паша сидит на его бёдрах, полностью игнорируя, как он сейчас возбуждён. Просто самодовольно дрочит себе сквозь одежду и пошло стонет. Искренне, закатывая и прикрывая глаза, облизывая свои блядские губы… и Юра может только смотреть. Смотреть и подбирать слова, чтобы наконец прекратить это безумие, попросить.       — Паш, — вновь зовёт Юра. Руками он не дёргает за верёвки, знает, что бесполезно, хотя так хочется верить, что их возможно порвать…       А парень будто его не слышит, продолжая ласкать себя, но пристально глядя прямо в глаза из-под прикрытых век.       — Сделай что-нибудь, милаш, — говорит Юра, с трудом повышая голос. Это не шептать на ухо, это говорить в полный голос, в ответ глядя в глаза. — Я так больше не могу, прошу…       — Но ты ведь сам на это согласился, Юр, — тон совершенно другой, в отличии от упрёка во время связывания. Игривый. Это — просто напоминание. О том, что Юра в таком положении только потому, что согласился сам. И поэтому даже пара фраз, с таким трудом произнесённых, точно заслуживают похвалы. — Умничка, хороший мальчик, — Паша наклоняется прямо к уху, кусая и оттягивая мочку.       — Блять, Паш, быстрее, — негромко, чертовски низким голосом почти что вновь стонет Юра, как только Паша вжимается своим стояком в его пах, толкаясь вперёд.       Личадеев готов провести так ахуеть как много времени, оттягивая момент, наслаждаясь ощущениями. А принципы Юры — сплошной фейерверк. Быстро, резко, ярко и прямо, блять, сейчас. Он не любит долго ждать и терпеть.       Но самый красивый новогодний салют стоит всех тех полчаса ожидания на морозе, чтобы увидеть такое прекрасное зрелище.       — Тшш, — шикает Паша, максимально приближаясь к лицу Юры, но даже не думая на этот раз касаться губ. И эта напряженность, которая висит в воздухе, кажется, ощущается как тот самый новогодний мороз. Но сейчас чертовски жарко, и Юра точно не в силах связно ни о чём думать. — От того, что ты говоришь мне, что делать, лучше тебе не станет, — шепчет парень в самые губы. — Если, конечно, всё ещё не подумываешь об уединении со своими фантазиями.       Честно ли это? Неа. Но кто запрещал играть грязно?       Шантаж ли это? Ну естественно, а как иначе?       — Ты мне и разговаривать запрещаешь, значит? — усмехается Юра. Ох, на это силы у него найдутся всегда, тем более на особо наглую и довольную улыбку.       — Запрещаю жаловаться, — улыбается в ответ Паша, понимая, что Юра сам себе копает могилу.       Хотя, чего там «себе»? Им обоим. Юра оттягивает момент, копая яму лишь глубже, а Паша, чёрт возьми, тоже ведь не железный. Туше.       — Тогда позволь дать дружеский совет, милаш, — как-то даже чрезмерно нежно и спокойно, по крайней мере, для самого себя, говорит Юра. — У меня там, ниже, вытатуирована инструкция, на случай, если ты не знаешь, чем себя занять, — а вот и то, с чем этот тон максимально не вяжется. Ещё и наглая ухмылка, полный комплект.       Паша прекрасно понимает, о чём идёт речь, но всё-таки не отказывает себе в беглом взгляде до татуировки «памп ит» прямо над ремнём брюк. Слишком часто он её видит, честно говоря, в последнее время, и не то чтобы ему есть на что жаловаться.       — Ты же знаешь, Юр, — не долго думая, отвечает Паша, улыбаясь и вновь скользя руками по татуированной груди. — Не владею английским.       И на это Юре ответить нечего, ведь рука парня наконец-то касается его члена, всё ещё игнорируя брюки и лишь настойчиво гладя. Заглушая и без того тихий стон, Паша снова впивается в такие желанные губы, даже не представляя, что было бы, если бы сейчас связан был он. Лучше о таком не думать, если не хочется кончить лишь от того, как он дрочит Юре, лаская его, доставляя удовольствие…       И если от злосчастной майки точно никак не избавиться, то с брюками всё проще. Этому, если честно, несказанно рады оба, когда Паша, что-то шепча в очередной поцелуй расстёгивает ремень не на своих брюках. Такими темпами он и правда ко всем чертям забудет о самом себе. О том, что чуть ли не скулит сейчас от каждого «неудачного» движения на коленях Юры, о том, что лишь от мыслей о том, что будет дальше, он облизывается и слишком часто дышит, в предвкушении, облизывая каждый раз чрезмерно пересохшие губы.       Ремень расстёгивается, звучно вытаскиваясь из шлевок, летит на пол… И Паша честное слово не думает о том, сколько раз он был затянут на его шее, и о том, что сейчас упускает такую прекрасную возможность.       — А вот если бы у меня были сейчас свободны руки, милаш…— шепчет Юра, видя, как парень всего-навсего лишнюю долю секунды провожает взглядом этот чёртовблядский ремень.       — Если бы да если бы, Юр, — шикает Паша, затыкая Музыченко поцелуем уже в который раз.       Брюки расстёгнуты и теперь, скользнув пальцами под резинку нижнего белья, Паша медленно дрочит Юре, наслаждаясь тем, как же тому не терпится.       Насухую не очень приятно, но Паша осторожен, а Юра ещё пара касаний — и тактильно перегружен, потому что Паша везде, но вот секунда — и его нет вовсе.       Юра не чувствует касаний торсом, нет и настойчивых губ на шее, так же, как и руки на члене… дело в том, что Паша уже во второй раз стоит перед Юрой на коленях. И в этот раз с самыми прямыми намерениями.       Спустив брюки ниже, насколько это вообще возможно сделать в таком положении, Паша вновь медленно дрочит Юре, пока что даже не думая продолжать.       Но стоит только в глазах Юры загореться какой-то тупой шутке…       — Даже не думай, — вновь почти что шипит Паша. Его всегда удивляло, как вообще в таких ситуациях можно шутки шутить.       А сам парень лишь облизывает ладонь, вновь возвращая её на член Юры. И Паша даже не знает, кого сейчас кроет больше: Юру, который не в силах и лишнего движения сделать, хотя так нужно, необходимо… или же его самого, ведь и такое зрелище действует лучше любого алкоголя: пьянит и подкашиваются ноги.       И тогда, в очередной раз ловя взгляд Юры, Паша обхватывает губами головку, сначала просто посасывая, а потом беря всё глубже, но всё еще так тягуче медленно… Юра с каждой секундой стонет всё громче от смеси негодования и удовольствия, разочарования и наслаждения… От беспомощности и приближения оргазма, когда он вновь опускает взгляд и видит, как Паша, чтоб его, блять, скользит головкой члена себе за щеку, лишь затуманено смотря на Юру снизу вверх.       И до этого момента Музыченко думал, что у него есть лимит, но… сейчас его что-то, блять, никак не найти. Никаких, сука, границ, пока Паша отсасывает ему, а Юра лишь запрокидывает голову, но…       — Смотри на меня, — говорит Паша, как только замечает, что Юра прикрывает глаза, откидывая голову. — Не смей отводить взгляд.       И парень снова вбирает в рот член, посасывая, и сразу же насаживаясь глубже, а Юра… а что Юра? Ему остаётся только стонать всё громче, ведь ритм здесь ему не подвластен, от него не зависит ровным счётом ничего, и он бы никогда не подумал, что это не будет его радовать.       — Быстрее, — и это одно лишь слово выходит как команда, вовсе не похоже на просьбу, но Паша далеко не против. Он кружит языком вокруг головки, всё так же усердно посасывая, пока рукой всё быстрее дрочит, набирая темп.       Так Юре не нужно много времени, чтобы кончить. Абсолютно не так, как всегда до этого: не сжимая чужие волосы, насаживая на свой член, не притягивая ближе, вбиваясь в чужое тело, нет… в этот раз он кончает с, наверное, самым громким стоном, изливаясь Паше в рот, частично попадая на лицо. Сейчас яркие голубо-зелёные глаза всё ещё смотрят прямо на него, пока их обладатель похабно облизывается.       Но даже, блять, сейчас, Юра ничего сделать не может. Только очень тяжело, загнанно дышит, всё ещё не отрывая взгляда от Паши, сейчас поднявшегося с колен.       Паша обходит этот чёртов стул, чтобы развязать Юре только руки — дальше сам справится — и отойти к столу за салфетками, ведь сперма всё ещё неприятно подсыхает на щеках.       — Паш, а как же ты? — хрипло, но и правда взволнованно спрашивает Юра. — Ты же ведь не…       — Через десять минут я жду тебя в спальне, — чеканит парень, ловко развязывая узлы. — И это будут не мои проблемы, если ты опоздаешь из-за развязывания узлов или ещё чего-то. Я просто запрусь и буду развлекаться сам с собой, — он ставит перед фактом, шепча эти слова Юре на ухо, почти закончив с последним узлом. — Без тебя.       И вот тогда Юра начинает на все сто приходить в себя, чувствуя, как руки освобождаются от верёвок, а через несколько секунд Паша и вовсе стоит у двери с пачкой салфеток, ей же и помахав Юре:       — Время пошло, — и он захлопывает дверь, лишь улыбаясь, слыша набор отборного мата, когда Юра, кажется, падает вместе со стулом, привязанный по ногам. — Надеюсь, хотя бы теперь он начнёт ценить свой контроль, — уже сам себе говорит парень, быстрым шагом направляясь к спальне, потому что если Юра догонит его в коридоре, раньше освободившись от верёвок — это будут уже их общие проблемы прямо посреди коридора.       Такие вот игры.