Ошейник и поводок

Олег повернул ключ в замке и немного постоял, прислушиваясь. Сережа осмотрелся быстро: лестница вверх, лестница вниз, соседние двери, темнота в глубине площадки, — и тут же вновь, опустив взгляд, уставился Олегу в спину. Олег должен был думать, что Сережа мало что соображает и полностью от него зависит. Пока так было лучше. Когда Олег ворвался к нему в палату, он действительно соображал очень плохо. Кажется, Олег обнимал его, а потом тряс за плечи и хлестал по щекам. Кажется, помогал ему переодеваться. Кажется, звучали выстрелы. Кажется, пахло кровью. Кажется, с ними были еще какие-то люди, но потом они исчезли, и они с Олегом остались вдвоем — в каком-то подвале, где было холодно, влажно и пищали крысы, потом в машине, потом в другой машине, потом на обочине шоссе, среди людей, которые говорили с Олегом заискивающе, а исподтишка смотрели с ненавистью, потом в третьей машине, и вот примерно тогда, должно быть, закончилось действие последних вкусных таблеток веселого доктора, и в голове у Сережи прояснилось. Это и правда был Олег. Потрепанный, нервный и злой, с усталым, отвратительно заросшим лицом, но да, тот самый Олег Волков, с которым они вместе выросли в детдоме. Олег Волков, который якобы погиб в Сирии. Последняя их встреча два года назад вышла ужасно неловкой. Олег был в Питере проездом с одной миссии на другую, рассказывать про эти миссии он ничего не мог, и Сережа сомневался, что ему интересны тонкости корпоративного управления или, хуже того, программирования. Они пообедали в ресторане недалеко от офиса Вместе, едва разбавляя трудное молчание короткими заплывами пустых разговоров, и с облегчением разошлись каждый своей дорогой. А потом Сережа узнал, что Олег погиб. Узнал не сразу и почти случайно, от директора их старого детского дома во время очередного благотворительного мероприятия. Им пришли какие-то документы. Директор упомянула об этом вскользь, с безразличным сожалением, она не думала, что Сережа с Олегом до сих пор общаются, и Сереже весь вечер приходилось держать лицо, не давать себе воли, но когда он остался один… «Тш-ш-ш, — произнес Птица. — Мы об этом не вспоминаем». Сейчас Птица уже редко отделялся от него так, чтобы разговаривать с ним, хотя в начале их пребывания в больнице этот голос звучал в голове постоянно. Сложно было бы объяснить, что случилось. Они не стали одним целым, Сережа ни на минуту не забывал, что их двое, но все, что он делал и говорил, делалось и говорилось тем человеком, которого они создали совместными усилиями. И этот человек умел мыслить холодно и отстраненно, просчитывая самый вероятный путь к выживанию. Поэтому, придя в себя в машине, лежа на заднем сиденьи, Сережа не кинулся вырывать у своего спасителя руль и выпинывать его на дорогу, а застонал и принялся жалобно блеять: Олег, это ты, я думал, ты погиб, что случилось, куда мы едем, как ты меня нашел. Олег остановил машину и полез его осматривать и ощупывать, влил в него полбутылки воды, не ответил ни на один вопрос, но пообещал, что все будет хорошо, а затем вернулся за руль, и они поехали дальше и ехали, пока уже к вечеру не оказались в безликом полуиндустриальном районе возле дряхлой серой пятиэтажки, ни одно из окон которой, кажется, не было освещено. Они поднялись на три пролета и теперь стояли здесь — перед дверью незнакомой квартиры. — Пошли. Олег обернулся и взял его за плечо чуть выше локтя, но порог перешагнул первым. Сережа, чтобы пока на всякий случай выглядеть совсем беспомощным, о порог споткнулся, и пальцы Олега сжались, удерживая его от падения. Закрыв дверь, Олег толкнул его к стене и быстро обошел небольшое помещение. Прямо по коридору, за ванной и туалетом, была кухня, слева открывался проход в единственную комнату. Сережа, привалившись к стене одним плечом, украдкой заглянул туда. У окна был длинный диван, рядом простенький белый торшер, кажется, довольно грязный, напротив стоял квадратный обеденный стол. В патронах аляповатой люстры не было лампочек, и Олег, видимо, тоже это заметил, потому что не стал даже трогать выключатель, а сразу прошел к окну и включил торшер. По комнате расползся тусклый свет, и на стене выросла огромная тень Олега, который, бросив у дивана черную спортивную сумку, вернулся к Сереже, взял его за плечи и, присев, попытался заглянуть в глаза. Сережа ему это позволил, но почти сразу отвел взгляд. — Давай сюда, — сказал Олег и подтолкнул его в сторону дивана. — Сядь пока. Сережа послушно сел и спросил: — Где мы? — Так, на одной квартире, — ответил Олег, склоняясь над сумкой. — Тут безопасно. Должно быть. — Я имею в виду, в каком городе? Мы ведь уже не в Питере? — В Москве, — на диван рядом с Сережей полетели кофта, кепка, коробки патронов, наконец какие-то бумаги, которые Олег взял и начал просматривать. — Точнее, в окрестностях. Перекантуемся тут пару дней. Квартира чистая, но дольше не стоит. — А потом? — Нам должны сделать документы, но улетать пока опасно. Уедем, отсидимся в глуши. Ничего, не бойся. Все будет хорошо. Так. Олег бросил бумаги на стол за своей спиной и сел перед Сережей на корточки. Сережа улыбнулся, надеясь, что улыбка выглядит достаточно вымученной. — Лекарства, — сказал Олег. — Какие тебе давали лекарства? — Я… не знаю. Мне не говорили. — Хотя бы диагноз? От чего они тебя лечили? — Диагноз… Олег, они меня не лечили. И эти лекарства, мне было плохо от них. Без них лучше. — Ладно, — Олег положил ладони ему на колени. — Мы найдем врача, разберемся. Я хотел взять твою историю болезни, но времени уже не было, я не знал, где ее искать. Взгляд у него был неспокойный и как будто влажный. Волосы взмокли, нос заострился и блестел. И он улыбался, недоверчиво, глупо и чуточку безумно, безотчетной детской улыбкой, словно им опять было по десять лет, и они… «Закрой эту тему», — велел Птица. Сережа поднял руки и робким движением положил их Олегу на шею, туда, где она переходила в плечи. Кожа у Олега была теплой и немного липкой. — Я думал, ты погиб, — сказал Сережа, стараясь, чтобы голос красиво надломился на последнем слове. — Ты думал..? — повторил Олег. — Да, конечно, ты еще в машине говорил. Я решил, что ты бредишь. Откуда ты это взял? — В детдом пришли какие-то твои документы. Я виделся с директрисой, она мне сказала. — Я не знал, что они что-то отправляли, — Олег нахмурился. — Я бы дал о себе знать. — Но что случилось? — Вышла ошибка. Весь мой отряд... Как-нибудь потом расскажу, ладно? А может, он опять не настоящий, подумал Сережа. Если он не настоящий, я все еще в больнице, и это глюки от очередных колес. «Он настоящий, — сказал Птица, уже третий раз за сегодня напоминая о себе. — И мы с тобой это прекрасно знаем. Теперь мы все знаем. Но это хорошо. Нам нужны союзники. Не отвлекайся, у тебя отлично выходит». Выходит что? Сережа свел ноги вместе, крепко сжал бедра, но Олег так и не отпустил его колени. — К сожалению, четкого плана нет, — сказал он. — Люди, которых я нанял, мне обязаны, выдать нас они не должны. Но после того, как получим документы, надо будет совсем исчезнуть с радаров. Так, чтобы ни одна живая душа не знала, где мы. И валить за границу, как только появится возможность. — Откуда ты узнал? Про меня? — Увидел в новостях. Олег наконец перестал всматриваться в его лицо, отвернулся и снова полез в сумку. Сережа перевел дыхание. Он немного боялся, что Олег начнет спрашивать про убийства, но теперь понял, что вопросы не прозвучат. Вряд ли Олег строил иллюзии, вряд ли каким-то образом уговорил себя, что Сережа ни в чем не виноват, что его подставили, но он спасал не убийцу, а друга детства, и ему было все равно, что этот друг натворил. Как трогательно. — Вот, поешь, — Олег кинул на диван несколько сухих батончиков и бутербродов в пластике. — Извини, ничего больше нет. Я об этом как-то в последний момент подумал. — Я не хочу. — Тебе так кажется. Ладно. Вода тут должна быть. Олег встал и вышел из комнаты. Щелкнул выключатель — видимо, в ванной свет все-таки был. Зашумела вода. Сережа отодвинул от себя батончики и бутерброды, встал и шмыгнул к столу. Поминутно оглядываясь, он быстро просмотрел Олеговы бумаги, но ничего интересного там не оказалось: планы психушки, длинный список адресов и телефонов, несколько из которых Сережа попытался запомнить наугад — мало ли когда пригодится, — просто хаотичные наборы цифр. Шифровки? Сейчас не было времени разбираться. Он вернул бумаги на место и снова сел на диван, заглянув мимоходом в сумку, но там почти ничего больше не оставалось. Похоже, что оружие Олег разумно держал при себе. Олег появился на пороге комнаты, вытирая лицо подолом футболки. Сережа невольно посмотрел на его подтянутый живот, матово блестящий в рассеянном свете торшера. «Нравится?» — спросил Птица, и Сережа вздрогнул. На мгновение он почувствовал, как раньше, что Птица — не часть его и смотрит на все будто со стороны, а он — тот самый он, который шлялся вместе с Олегом по питерским крышам и дворам, который еще мог послушать Птицу и отказаться выполнять его немыслимые требования. Сереже даже почудилось, что он видит Птицу в углу комнаты, за спиной у Олега. Он не видел его с тех пор, как им пришлось слиться, чтобы выжить под натиском веселого доктора. Но наваждение длилось всего несколько секунд. Сережа стыдливо потупился — на случай если Олег заметил его взгляд. — Можно мне тоже… умыться? — спросил он. — Почему ты спрашиваешь разрешения? Пожав плечами, Сережа встал и отряхнул свободно висящие спортивные штаны, в которые Олег обрядил его в больнице. Олег, когда он проходил мимо, замешкался, но сказал: — Только не закрывайся. — Не доверяешь мне? Олег лишь отмахнулся. — Мы не знаем, на чем тебя держали в этой клинике, — сказал он. — Мало ли что может случиться. Не хочу выламывать дверь, если тебе станет плохо. Сережа молча отвернулся и попытался уйти, но Олег поймал его за руку. Ладонь по-прежнему была горячей, теперь это чувствовалось даже через ткань рубашки. — Серый. Посмотри на меня. Сережа посмотрел на него исподлобья. — Все будет хорошо, — снова повторил Олег и тяжело сглотнул. В его глазах, в выражении его лица, каким-то образом даже в позе сквозила нездоровая, слепая преданность. Сережа слабо мотнул головой, то ли кивая, то ли просто давая понять, что услышал, и, высвободив руку, все-таки удалился в ванную. Пустив воду, он долго разглядывал свое отражение в зеркале. В больнице ему зеркала никто не давал, лишь иногда он улавливал свой размытый силуэт в стеклах дверей, когда его тащили на очередной сеанс экспериментальной терапии, заключавшейся обычно в том, чтобы вколоть ему какую-нибудь дрянь и посмотреть, что будет. Следовало признать, что выглядит он плохо. Волосы отросли и, давно не мытые, свисали жесткими прядями, лицо некрасиво вытянулось и казалось зеленоватым, губы потрескались, под глазами чернели огромные круги. Сколько времени он провел в психушке? Несколько месяцев? Полгода, год? Нет, если Олег видел его в новостях, значит, это было недавно, полгода он бы планировать не стал. Разве что сюжет о безумном гении Сергее Разумовском показывали к юбилею его заточения. Скажем, пятилетнему. Сережа усмехнулся, а потом оскалился, рассматривая свои зубы. По крайней мере зубы оставались белыми и ровными. Нет, все-таки и полугода не прошло. Никакого мыла не было — здесь вообще ничего не было, кроме пожелтевшей ванны и кривой раковины, — но Сережа все равно разделся и залез под душ. Даже просто облиться водой было приятно, несмотря на слабый напор и на то, что шланг норовил выскочить из душевой лейки. Полотенца, конечно, не было тоже, и, выключив воду, он сел на край ванны, ожидая, пока тело высохнет. Пора было подумать, как действовать дальше. Подождать, усыпить бдительность Олега, сбежать, когда они уедут из Москвы? Если тогда уже будут документы, это сильно облегчит задачу. Конечно, Сережа мог бы справиться сам, но для этого нужен был хотя бы телефон. Или сбежать прямо сейчас? Кобура с пистолетом висела у Олега на поясе, Сережа заметил ее, когда тот задрал футболку, пусть и смотрел вовсе не туда, куда надо. Физически он чувствовал себя прекрасно и был уверен в своих реакциях, а вот Олег, напротив, выглядел уставшим и больным. Сейчас с ним можно было разделаться в два счета, а что будет через несколько дней — неизвестно. «Ты с ума сошел? — спросил Птица. — Он, можно сказать, вернулся с того света, чтобы тебя спасти. В тебе нет ни капли благодарности?» Что-то здесь было не так. Некий глубинный инстинкт требовал бежать от Олега как можно быстрее и как можно дальше, хотя с чего бы ему не доверять Олегу? Нет, дело было не в доверии, дело было в чем-то другом, но он никак не мог понять… И ему хотелось остаться. «Вот и славно, — сказал Птица. — Оденься, а то он сейчас примчится смотреть, не утонул ли ты». Но, пока Сережа одевался, Олег так и не примчался, а когда он вернулся в комнату, то оказалось, что Олег спит. За время Сережиного отсутствия он успел убрать все вещи на стол, спрятать свои бумаги и разложить диван. Выходит, не предполагалось, что кто-то будет спать на полу. Сережа встал над ним, размышляя. Его никто не держал, не охранял и не уговаривал, он мог просто уйти, оставив Олега безмятежно дрыхнуть. Вместо этого он осторожно перелез через Олеговы ноги и вытянулся рядом, у стены. Олег, не просыпаясь, вздохнул и развернулся лицом к нему. Все-таки он сильно похудел — что с ним делали в этой сраной Сирии? Если сбрить бороду, лицо наверняка окажется осунувшимся и изможденным. Сережа протянул руку, собираясь коснуться то ли бороды, то ли щеки над ней, но отдернул пальцы, когда их обдало волной жара. Рука Олега вдруг молнией взрезала пространство между ними и больно сжала его запястье. Глаза распахнулись и уставились на него с голодной злостью. — Прости, — ошарашенно пробормотал Сережа. Пальцы расслабились, взгляд потух, и Олег устало выдохнул, снова опаляя его кожу горячим. — Ты прости, — сказал он. — Рефлексы. Нет, возможно, он слишком опрометчиво решил, что сумеет справиться с Олегом и удрать, даже сейчас, даже если застанет его врасплох. Олег много лет был профессиональным спецназовцем и все-таки до сих пор жив, а это так легко не дается. Сережа сказал: — Ты болен. — Нет. — У тебя жар. — Это акклиматизация. Я плохо переношу. Вообще, есть средства ее побороть, но в этот раз я не успел ни о чем подумать. — Акклиматизация? — Сережа не поверил своим ушам. — Когда ты прилетел? — Два дня назад. — Ты шутишь. Ты сделал все за два дня? — Нет. Большую часть спланировал еще оттуда. Когда тебя увидел по телеку, хотел лететь сразу, но потом остыл. Лучше было оставаться на расстоянии до самого последнего момента. — Сколько… сколько времени прошло? Ну, после того, как ты меня увидел? — Полтора месяца примерно. Можно было бы быстрее, но я… — О нет, — перебил его Сережа. — Ты появился как раз вовремя. — Что ты имеешь в виду? Сережа имел в виду, что, появись Олег хотя бы парой недель раньше, он бы спасал вовсе не то, что сейчас лежало рядом с ним на диване. В том, что лежало с ним рядом, конечно, были свои шероховатости, но оно являлось максимально цельной личностью, которую Сережа сумел слепить, сопротивляясь попыткам разрушить обе ее части. Оно умело наблюдать и анализировать. Оно могло быстро придумать удачный ответ. — Обо мне начали забывать, — сказал Сережа. — Врач, который там был… Рубинштейн. Мне кажется, я стал ему неинтересен. — Я бы тебя вытащил в любом случае, — сказал Олег. — Я знаю. Они немного помолчали, и Олег перевернулся на спину. Скривившись, он зажал двумя пальцами переносицу и посетовал: — Башка гудит. Хорошо, что успели добраться раньше, чем меня срубило. Завтра буду в норме. Сережа окинул задумчивым взглядом лежащую перед ним фигуру, от взъерошенных волос до ступней ног в темных носках. Надо было действовать, пока Олег уязвим, пока они якобы оба еще в шоке от случившегося, потом могло уже не получиться. Олег встал между ним и гниением в застенках психиатрической клиники, положил смерть к его ногам, нырнул ради него в болото беззакония, разумеется, это все не просто так. Оставался только один шаг, который он боялся сделать и который Сережа сделает за него. Сережа облизнул пересохшие губы и тихо сказал: — Я постоянно о тебе думал. Ты помнишь нашу последнюю встречу? — Конечно. Мы ходили в ресторан… как там его. — Его закрыли с тех пор, неважно. После того, как мне сообщили, что ты мертв… мне все казалось, что мы расстались ужасно. Как чужие. Ну, знаешь, это, «и каждый раз навек прощайтесь». Мы даже толком не попрощались. — Но ведь я жив. — Я едва могу поверить, — прошептал Сережа, коснувшись его правой руки, спокойно лежащей вдоль тела ладонью вверх. Рука напряглась, но не отдернулась, и Сережа, секунду помедлив, аккуратно вложил в нее свои пальцы. Рука не сжала их, вообще не шевельнулась, но этого пока хватало. — Ты не должен туда возвращаться, — сказал Сережа, раздумывая, не надо ли всхлипнуть. — Ты больше не можешь. Я не хочу, чтобы ты туда возвращался. — Пока об этом даже речи нет. Я не оставлю тебя одного, по крайней мере сейчас. Я не для этого тебя вытаскивал. — А для чего? — Сережа погладил двумя пальцами горячую, влажную от пота ладонь, которая так и лежала совершенно неподвижно, будто притворяющийся мертвым зверек. — Что за глупые вопросы? Мы друзья или нет? — Но я убил… несколько человек. Сережа затаил дыхание. — Давай не будем, — сказал Олег. — Я тоже не ангел. Ты сам все видел в больнице. Сейчас главное спрятать тебя подальше от этих уродов со шприцами. Потом у нас будет время обо всем поговорить, если захочешь. «Аж душу щемит, — сказал притихший было Птица. — Как он тебя любит. Мы просто обязаны это использовать. Тебе даже не придется притворяться. Ты тоже его любил». Сережа замер, чувствуя, как его тело будто охватывает цепями. Этим телом управляло то, что они создали вместе с Птицей, но тут оно вдруг перестало работать. Любил его. Любил детской любовью, желающей только быть все время вместе, играть в игры, делиться секретами, болтать после отбоя, лежа на соседних кроватях, строить планы, не предполагающие разлуки ни в какой момент долгой дальнейшей жизни. Любил после того, как гормоны обожгли голову мыслями, а тело — жаром, стыдно, душно и невыносимо, думая об этом почти непрерывно, видя сны, которые заканчивались не приносящей облегчения разрядкой, молясь, чтобы он ничего не заметил и чтобы это скорее закончилось. Любил, когда его уже не было рядом, когда все время отнимала работа, тоскливо, без надежды и безо всякого смысла, строя новые, взрослые мечты на месте разбитых детских, забывая, забывая и не зная, как забыть… «Прекрати себя жалеть, — оборвал его мысли Птица. — Тряпка, ты только и делаешь, что себя жалеешь. Какая разница, что было в прошлом? Теперь ты можешь взять все, что хочешь». Цепи отпустили, и Сережа, переведя дух, придвинулся к Олегу чуть ближе. Олег вряд ли этого не заметил, но предпочел проигнорировать. От него несло напряжением, горячей кровью, болью. Сережа почти чувствовал слабость, ломающую его тело, она отдавалась сладким томлением в его собственном позвоночнике. Любая болезненность — синяки, царапины, жар или озноб — любая ненормальность — он не знал, в какой момент ему стало это нравиться. Наверное, это пришло от Птицы, только Птица всегда был частью него, и он мог бы перестать сопротивляться гораздо раньше. «Я рад, что ты это понимаешь». — Олег, — шепнул Сережа. Олег не ответил, и Сережа повел пальцы вверх по его руке, через сгиб локтя, по плечу, по шее, по бороде к губам, и только тогда Олег перехватил его запястье, но на сей раз едва сжал, держа осторожно, словно цветочный стебель. — Ты что делаешь? — То, что ты хочешь. — Не надо этого, Серый. Можно просто сказать спасибо. — Ты дурак, Волков, — Сережа легко высвободил руку из его пальцев и положил ладонь на пылающую щеку. — Ты все знаешь про меня. Ты давно все знал. — Не знал ничего, — Олег качнул головой, щекоча его кожу жесткими волосами. — Если бы знал. — Ну, теперь знаешь. Какая разница. Это не «спасибо». Сережа приподнялся на локте. Олег продолжал лежать неподвижно, будто оцепенев, но кисть Сережиной руки была теплой и мокрой от его сбивчивого дыхания. Это было неожиданно трогательно, это выдавало сомнение неопытности. Сережа зацепился ногой за щиколотку Олега, подтянулся еще ближе, почти вплотную, а потом перекатился, подминая Олега под себя. Пышущее жаром тело вздрогнуло, словно пытаясь вырваться, но почти сразу обмякло, и пальцы едва ощутимо коснулись его талии. Сережа не сомневался, что делает все правильно, но это лишнее подтверждение заставило его улыбнуться. Он мазнул носом по щеке Олега снизу вверх, и их губы наконец встретились. У него были мужчины, были и женщины, но целовался он с ними редко. Секса ему хотелось, пусть в последнее время все меньше и меньше, однако поцелуев — никогда. Принципов по этому поводу он не имел, но каждый раз ловил себя на мысли о том, что секс с чужим человеком может быть страстным, взрывным, сумасшедшим, однако поцелуй может быть только безликим. Поцелуи Олега были сухими, короткими, колючими, какими угодно, но не безликими — и не чужими. Чувство триумфа распирало грудную клетку. Сереже хотелось, чтобы Олег наконец решился его обнять, но Олег медлил, лишь теребя ткань рубашки. Он отвечал на поцелуи неуверенно, одним движением головы, без языка, и его губы были горячими и шершавыми, как песок. Сережа отстранился и тряхнул головой, позволяя немытым и нечесаным волосам закрыть лицо. — Что ты, — пробормотал Олег. — Послушай, я… Сережа прижал палец к губам и поднялся, оседлав его бедра, а потом съехал чуть ниже. Через голову он снял с себя рубашку и бросил ее на пол, а затем положил ладонь Олегу на пах. — Я все сделаю, — сказал он. — Ты не пожалеешь. — Погоди… Ты недавно из больницы. — Я отлично себя чувствую. Одной рукой Сережа расстегнул пуговицу и молнию на брюках Олега, другой в это время ведя вниз по собственной груди. Олег наверняка опасался, что он делает это только из-за проблем с головой. И доля истины в такой мысли была, ведь раньше Сережа не мог даже попытаться, а теперь все вышло само собой. Почему он считал, что Олегу не хочется этого так же сильно, как ему? Теперь он уже не мог вспомнить. Но о чем бы Олег ни думал, этого оказалось недостаточно, чтобы заставить его протестовать. Только когда Сережа вытащил его член из трусов, он как-то нелепо всплеснул руками, будто собираясь все-таки оттолкнуть его, но руки, на секунду замерев в воздухе, снова упали на диван, весьма аккуратно не задев Сережины ноги даже кончиками пальцев. Сереже хотелось сказать ему: потрогай меня, чего ты боишься, — но гораздо слаще было бы, конечно, не сказать, но заставить. Он помассировал все еще мягкий член пальцами, глядя призывно и улыбаясь, однако Олег избегал смотреть ему в лицо. Сережа уже примерно представлял себе, о чем он размышляет — и почему лежит как бревно. Боится, что дело все-таки в благодарности. Уверен, что у Сережи поехала крыша, но не может понять, насколько сильно — и как это связано с происходящим. Не хочет, чтобы завтра Сережа очнулся и вспомнил это как насилие. Но пусть, пусть думает об этом, так даже лучше. Пусть чувствует себя виноватым. Даже если потом у них все будет хорошо — а хорошо будет, ох, как же будет здорово, — пусть считает, что в этот, самый первый раз воспользовался Сережиным состоянием, а ведь мог бы сказать «нет», дать ему время, показать, что он взрослый и разумный человек, в отличие от. С сумасшедших-то взятки гладки. Сережа, подпустив во взгляд немного желтого, ядовитого безумия, сунул указательный палец свободной руки в рот и облизал его, двигая языком вальяжно и медленно. Он знал, что даже теперь, после психушки, несмотря на грязные волосы, нездоровую худобу и синяки под глазами, остается привлекательней очень и очень многих. Мокрый от слюны палец поехал вниз по подбородку, по шее, которую Сережа вытянул, запрокинув голову, и остановился в ямке между ключиц. Во второй его руке член немного отвердел и едва ощутимо толкнулся в ладонь, когда Олег напряг бедра, думая, должно быть, что он этого не чувствует. По-прежнему сидя с откинутой назад головой и рассматривая уродливую люстру, Сережа провел ладонью по груди, опять облизал пальцы, на сей раз два, и потрогал свои соски, а потом позволил руке скользнуть по животу и лечь на пах. У него уже встало, быстро и без каких-либо проблем, которых после жесткого лечения он немного опасался. Осторожно сжимая в левой руке продолжающий крепнуть член Олега, он резко выпрямил шею. Олег отвел взгляд, но он смотрел, конечно, смотрел, куда ему было деваться. Улыбаясь, Сережа подался еще чуть назад и склонился над членом, обнажая головку. Олег как будто вообще перестал дышать, но, когда Сережа коснулся кончиком языка уздечки, дернулся, снова взмахнул руками и пробормотал: — Серый… Сереж. Ну только не спрашивай меня, правда ли я хочу этого, это будет так скучно. Сережа взял головку ртом, и Олег уронил руки, но на этот раз задел его по уху, по спине, в коротком порыве сжал горячими пальцами плечо и тут же отпустил, шумно втягивая воздух носом. Сережа тщательно и неторопливо вылизал головку, каждым щедрым движением языка будто вытягивая из Олега глухие, трудные звуки, не напоминающие ни стоны удовольствия, ни протесты. Ему нравилось, что Олега так раскатывает уже сейчас, он чувствовал, как его желание бьется в стенки его тела, прямо в бедра, навстречу его собственным губам, словно разлившаяся река, готовая прорвать плотину. Но Олег, разумеется, еще себя помучает, он же кремень, настоящий боец, он не может позволить себе так сразу сдаться под пытками. — Сереж, — как по заказу протянул Олег. — Может, нам надо поговорить? Сережа насадился на его член глубже, придерживая его рукой, чтобы горло не ответило рефлексом, и не переставая работать языком. Олег вздохнул и наконец коснулся пальцами его головы. Робко погладил по волосам, закрутил было одну прядь, но тут же испугался, убрал руку и заговорил снова: — Не думай, что я… я всегда… но правда, ты слишком много пережил в последнее время. Я не хочу… — Хочешь. Сережа выпустил изо рта член, который призывно качнулся, будто вопреки воле хозяина стремился вернуть его внимание, и посмотрел с укоризной. — Не надо меня беречь, — сказал он. — Я в порядке. Взглядом при этом пытаясь сказать: нет, я не в порядке, мы с тобой оба это знаем. И беречь меня надо, и ты будешь это делать, потому что собачья преданность — твой любимый порок, а с особым рвением ты будешь делать это после того, как трахнешь меня без презерватива и без смазки, потому что ни того, ни другого у нас нет, наплюешь на очевидные проблемы с моей головой, притворишься, что поверил мне, а я повторю еще раз, специально для тебя: — Я в порядке, правда. Ты не представляешь, как я жалел, когда думал, что тебя больше нет. Мы столько всего не сделали. Не успели. Я не хочу терять время. Вдруг мы завтра умрем? Он издал нервный смешок, и тогда Олег наконец протянул к нему руки и взял оба его запястья, развернул к себе и помассировал ладони большими пальцами. — Я все сам сделаю, — еще раз пообещал Сережа, на этот раз с неловкостью, которую Птица счел очаровательной. — Тебе со мной будет хорошо. — Иди сюда, — сказал Олег. Сережа помедлил несколько секунд, но потом, будто сдаваясь, будто у него закончились силы, со вздохом вытянулся на нем в полный рост, поерзал, прижимая его член животом и стараясь незаметно спустить с себя штаны. Олег взял его за плечи и развернул в сторону, заставляя лечь на бок, Сережа уперся было ладонями ему в грудь — он не хотел возвращаться к тому, с чего они начинали, — но Олег перекатил его дальше, на спину, оказываясь сверху. «Молодец, Волков, бери ответственность на себя. А мы тебе поможем». Олег поцеловал его нежно, пальцами убирая с лица волосы. Губами раскрыл его рот, погладил его язык своим, и вжался в него сильно, до скрипа в старых пружинах дивана. Под ним было трудно и жарко, от него по прежнему шли пульсирующие волны лихорадки. Сережа все равно нетерпеливо подался навстречу и, когда поцелуй на секунду прервался, шепнул: — Дай мне раздеться. Олег не дал ему раздеться, но стащил с него оставшуюся одежду сам, приподнявшись на одной руке, помогая себе коленом и ступней и почти не прекращая все это время целовать его, а потом упал на него снова и, обхватив руками под ребрами, стиснул так, что стало больно. «Это прекрасно, — сказал Птица. — Лучше решительного любовника только решительный любовник с хорошей физической подготовкой. А я уже начинал сомневаться в твоем дружке». Олег бросил его губы, толчком лба заставил запрокинуть голову и принялся кусать и зализывать шею. На это Сережа охотно стонал, еще охотней чуть погодя подставил под колючие поцелуи грудь и плечи. Он выгнул спину, высвободил ноги и обхватил ими бедра Олега, притягивая его ближе, притираясь там, где нужно было больше всего, сильнее всего. Член плотно прижался к его яйцам, а потом, когда он чуть подвинулся, к внутренней стороне бедра. Олег сунул руку между ними, взял его собственный ствол крепко и начал дрочить ему сразу широкими, мощными движениями, явно направляясь к цели самым прямым путем. Нет, так не пойдет. Сережа завозился под ним, пытаясь вывернуться. — Подожди, — выдохнул он. Олег поднял голову, оторвавшись от обсасывания его ключицы, которая — раньше Сережа никогда не сказал бы про себя такого, но Птица просто это знал — на отощавшем теле казалась особенно хрупкой, готовой в любой момент сломаться. Взгляд у Олега был расфокусированным и мокрым, темные вспухшие губы чуть разошлись, как будто ему было трудно дышать. На лбу и висках блестели бисеринки пота. «Теперь мы знаем, что тебя заводит, Волков», — промурлыкал Птица. — Что случилось? — спросил Олег, с усилием сглатывая. — Не торопись, — Сережа облизал губы и задышал быстрее, а потом прошептал, стыдливо пряча глаза: — Я хочу тебя внутри. — Нет, — сказал Олег. — Нет, нет, ты что. Тебе будет больно, я не могу. Однако его руки уже поползли вниз, погладили выступающие тазовые кости, и Сережа поднял колени выше, пропуская его ладони себе под спину. — Пожалуйста. — Нам вовсе не обязательно это делать. — Обязательно. Мне нужно, я тебя прошу. Сережа обхватил руками его лицо и с мрачным удовольствием всмотрелся в совсем ошалевшие глаза, обнял его за шею, притянул к себе и забормотал в горячее ухо: — Ты тоже этого хочешь, Олег, я знаю, что хочешь, возьми меня. Возьми. Сделай меня своим, я должен это почувствовать. Может, мне надо умолять тебя? Встать на колени? Я встану, только скажи. — Не надо, — хрипло отозвался Олег. И добавил с дурацким смешком: — Как-нибудь в другой раз. «Ай-ай-ай, — сказал Птица. — Вот ошейник. Вот поводок». Поцеловав Олега в щеку, Сережа разжал руки, позволяя ему отстраниться. Олег сел на колени между его расставленных ног и наконец-то снял с себя и футболку, и штаны, а потом навис над ним вновь, заглядывая в глаза и глупо улыбаясь. Его ладонь с трудом погладила Сережино плечо — рука дрожала то ли от возбуждения, то ли от лихорадки, то ли от взрывной смеси того и другого. — Точно? — спросил он с радостным предвкушением, уже не сомневаясь в ответе. Сережа кивнул, и он плюнул себе на пальцы. После этого у него отлетели все тормоза. Он растягивал Сережу нетерпеливо и неуклюже, хотя слюны не жалел, вот только на теплой коже под объятыми жаром пальцами она высыхала максимально быстро. Сережа стонал и хныкал, терся икрами о его плечи, не забывая сбиваться с нечленораздельных звуков на оборванные фразы: ему так жарко, ему так здорово, пожалуйста, Олег, делай что хочешь, но, пожалуйста, только делай это, пожалуйста, Олег, только не останавливайся. Олег вертел головой, царапая бородой и иногда зубами внутренние стороны его бедер, и глубоко и резко, уже безо всякой осторожности пихал в него пальцы. Но пусть, пусть, даже хорошо, если будет кровь. Кровь привязывает сильнее. Однако Сережа соврал бы, если бы сказал, что ему не нравится происходящее. На самом деле, ощущения были странными. Он был равнодушен к боли, к сексу на грани фола, к любым опасным играм — все это, конечно, любил Птица, но ведь Птица, кем его ни считать, родился и всегда жил в том же теле, что и он сам. Птица подарил ему не только волю к жизни, не только холодный ум и бессердечную смелость, но еще и вот это. — Ну же, вставь мне, — выдохнул Сережа, когда Олег, крепко держа его на пальцах, вдавливая ладонь в мошонку, принялся яростно выкусывать чувствительную кожу возле самого паха. Олег обратил на него взгляд, полыхнувший таким огнем, что на секунду Сереже стало жутко — и стало как-то еще, но это «еще» было таким зыбким, что он едва узнал это чувство. Любил его. По-детски, по-юношески, по-взрослому, а что потом? Бежать от него, бежать, где его пистолет? Пустить ему пулю в плечо или в ногу, и он выживет, он останется невредим, он не завязнет, если не станет играть в эти игры. Сережа замотал головой, пытаясь сообразить, куда Олег мог спрятать оружие, но тут Олег навалился на него шумно и тяжело, почти сложил его пополам, держа правую ногу под колено, а второй рукой заталкивая в него свой член, и это было больно — потрясающе — ужасно — ты сам этого хотел — я хотел не так — так будет лучше — любил его, любил и люблю, до сих пор люблю. «Тогда расслабься, если любишь, — безразлично сказал Птица. — Ты его пугаешь». Сережа открыл глаза, которые зажмурил, сам того не заметив. Олег смотрел на него с сомнением и даже страхом. — Слишком? — спросил он. — Не продолжать? — Все хорошо, — прошептал Сережа. — Уже прошло. Не смей. Почувствовав, что член выскальзывает из его тела, он крепче сжал Олега ногами. Олег опустил голову и уткнулся лбом ему в ключицу. — Сережа, — сказал он. — Ты не знаешь… Ты даже не представляешь. — Так покажи мне, — отозвался Сережа. Его губы растянулись в улыбке. Мозг обволокла успокаивающая пелена. Он больше не чувствовал себя потерянным и уязвимым. Больше никогда не хотел чувствовать себя потерянным и уязвимым. Олег наконец толкнулся внутрь, и от сладкой боли заныли все мышцы. «Наслаждайся, — сказал Птица. — Он твой, детка, со всеми потрохами. А я пока подумаю, что нам делать дальше. У нас с тобой очень много дел».