Мгновение, которое навсегда

      Ей не следует быть здесь.       Не следует терзать кутикулу и кусать воспалённые губы. Не следует рассеянно моргать и вглядываться в темноту в поисках силуэта.       Так много этих «не следует», что хочется крепко зажмуриться и завопить. За этим скрывается слишком многое.       Долг. Предубеждения. Собственная гордость.       Неутолимое желание.       Она должна быть в другом месте. Далеко отсюда, и даже не думать возвращаться. Снова.       Гермиона знает наверняка, что всё это — плохая идея. Её знобит от холода, страха, неуверенности и предвкушения. Дрожь пробивает вплоть до костей и кончиков волос.       Она вдыхает, выдыхает, задерживает дыхание и коротко втягивает горячий воздух.       Душно. Пот скапливается над верхней губой, пока волосы липнут ко лбу.       Время течёт медленно. Стрелка на часах неохотно ползёт вперёд.       Тик-так, тик-так, тик-так.       Ни шагов, ни голосов, вообще никаких звуков. Кроме тиканья часов и её судорожного дыхания вкупе с медленным сердцебиением.       Прошло больше положенного времени.       Он не придёт. Не хочет, скорее всего. Ему это не нужно. Во всяком случае, не так сильно, как ей, но она никогда в этом не признается даже самой себе. И пусть они вдвоём погрязли в этом, и пусть он был тем, кто начал всё, и пусть она никогда и не сопротивлялась, Гермиона решает закончить. Поставить точку и забыть.       Хотя прекрасно понимает, что не сможет. В очередной раз лжёт себе, что у неё хватит сил.       Ей следует уйти. Она знает. Отгоняет мысли прочь, но те возвращаются. Словно специально превращаются в кровожадных монстров, чтобы терзать её.       Слёзы скапливаются в уголках глаз и горячим потоком катятся по краснеющим щекам. Ладони липнут к лицу, и сквозь пальцы Гермиона вновь бросает взгляд на часы.       Время беспощадно. Она бессильна перед ним.       Ей пора. Теперь уж точно.       В тишине маленькой комнаты слышны хлопок аппарации и громкий всхлип.

***

      Гермиона хрипит и едва не визжит от боли. В глазах — яркая вспышка, затем — всепоглощающая тьма. И та заглатывает все силуэты, размазывает краски, как гуашь по холсту. Кривые, грубые мазки.       Безобразная картина без четких линий с кучей уродливых завитков.       Кто-то выкрикивает её имя. Кажется, это Гарри. Или Джордж. Возможно, вовсе Джинни, потому что голос — мелодия, искажённая звуками взрывов, криками и писком.       Чья-то рука касается её плеча, утягивает куда-то вглубь марева, где нечем дышать. Гермиона пытается поднять веки, старается разглядеть хоть что-то и только спустя пару мгновений понимает, что всё это время она держит глаза распахнутыми.       Она просто ничего не видит.       Или ничего вокруг уже просто не существует?

***

      Ей хочется вернуться в ту комнату. Пусть даже пустую. Там его аромат, въевшийся под кожу. Там стены, видевшие их вместе. Там спокойствие, найденное в его объятьях.       Но она лежит на больничной койке, не видя ничего из-за плотной повязки за глазах. Не видя, но слыша шаги — тихие, осторожные, крадущиеся.       И чувствуя аромат.       Гермионе хочется сорвать бинты, протянуть руку и дотронуться до него, но она находится под сильнодействующими зельями, а потому подвергает сомнениям голос помутнённого рассудка.       И лишь когда она ощущает трепетное касание к своей ладони, Гермиона выдыхает весь воздух, что скопился в лёгких. В груди теперь полость, которую медленно затапливает тепло.       Ей необходимо отпихнуть его, запретить даже приближаться, потребовать оставить её в покое. Ей надо позвать целителей, охрану или кого угодно, кто поможет ей остаться одной, потому что сил сказать ему об этом самой просто нет.       Но ей хочется, чтобы он был здесь и прикасался к ней.       Диссонанс? Заблуждение больного разума? Издёвка тревожного сердца?       Она уж было открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но его губы накрывают её. Они холодные, влажные, но по-прежнему мягкие. Ледяные капли воды с его волос приземляются ей на щёки. Она вздрагивает.       На улице идёт дождь. Наверно, настоящий природный катаклизм, если внимательно прислушаться к звукам за окном, но она не обращала на это никакого внимания в течение нескольких часов.       Он прижимается крепче, всасывает нижнюю губу, проводит языком и отстраняется. Молчит, тихо дышит, затем громко вздыхает.       Его тепло впитывается в поры. Оставляет свой отпечаток на внутренней стороне рёбер. И она чувствует его рядом, когда ночь завладевает временем, а сон — её сознанием. Гермиона проваливается в бездонную пропасть сновидений, умоляя подарить ей ещё хотя бы несколько минут. И лишь под утро, стоит солнечным лучам пробиться сквозь лёгкий тюль и впиться в кожу обжигающим жаром, Гермиона понимает, что он ушёл. Совсем недавно.       Место, где он лежал рядом с ней, по-прежнему пахнет ливнем. И оно всё ещё тёплое.

***

      Она в комнате.       В комнате, в которую клялась не возвращаться.       Но здесь не пусто.       Гермиона забывает всё, что обещала себе. Все ночные клятвы о том, что больше никогда не позволит ему быть рядом. Это всё отходит на второй план — даже на третий, который растворяется в тени обезоруживающего счастья, что он здесь. Живой.       — Я не могу задержаться надолго. Максимум, — она бросает взгляд на часы, — пятнадцать минут. Потом, — Гермиона тянется к пуговицам на рубашке дрожащими пальцами, — мне нужно аппарировать в штаб. Сколько у тебя времени?       Малфой смотрит на неё исподлобья.       Гермиона остаётся в одном белье. Кожа покрывается мурашками то ли от его хищного, но злого взгляда, то ли от холода. Хотя в комнате духота.       — Я думал, что это была ты, — говорит он.       Она чувствует его злость. Та бурлит у него в крови. Затем испаряется и впитывается в воздух; липкими щупальцами тянется к ней.       Гермиона толком не смотрит на него. Краем глаза видит, как он склоняет голову и хмурит тёмные брови. Замечает, как подрагивают пальцы на палочке и уголки губ ползут вниз. По его лицу медленно растекается выражение уродливой ярости.       — Я был уверен, что это была ты, — его голос эхом рикошетит от полупустых стен. По голому полу раздаются уверенные шаги в её сторону, но тут же замирают.       Гермиона сверлит взглядом его лицо, перекошенное от невысказанных слов. Брови плотно сдвинуты, в глазах леденеет злоба, а по щекам разливается краснота.       — Когда передали, что тебя ранили, а потом грёбаный Поттер не мог мне и слова сказать, я думал… блять, — глубокий вдох, скрип зубов. — Когда увидел у трупа каштановые волосы, я не сомневался, что это была ты, — его тон похож на истерику в самом зачатке. Малфой на грани, за которой остаются только боль и желание причинить её другому.       Гермиона продолжает молчать. Слова растворяются на языке. Она просто не может ответить, видя в его глазах замешательство, смешанное с тревогой и лёгким намёком на облегчение.       — Будем играть в молчанку? — тон остаётся неколебимым в своём гневе, но взгляд смягчается.       — Как видишь, это была не я. И, уверена, если бы ты сразу отправился в штаб, то узнал бы, что со мной всё в порядке.       Она застывает на месте, словно ноги прибивают к полу, когда Малфой морщится. Его губы начинают дрожать.       — Отправился в штаб?       Вибрирующее в воздухе напряжение набирает силу. Гермиона не чувствует своего сердцебиения. В глазах Малфоя, там, где раньше плескалось серебро, твердеет сталь.       — Они не сказали тебе.       — Не сказали чего?       Его губы изгибаются в ухмылке, выкованной болью. Слышится смех, который звучит гораздо страшнее крика.       Настоящий смех вообще дефицит в это время, но такой — пронизанный страданием и прошитый горечью — раздаётся слишком часто.       — Им удалось отомстить. Найти их и отомстить.       Теперь лицо Малфоя напоминает ей безобразную маску человека, сквозь жизнь которого со звериной жестокостью пронеслась война. Грудь Гермионы так сковывает от тяжести и печали, что хочется разреветься. Но это не её потеря. И никак не должно её касаться. Однако слова, произнесённые шёпотом в ночной мгле ему прямо в губы, делают из неё человека, который обязан теперь разделить его боль.       Между ними давно выкованы прочные узы.       Гермиона понимает, почему его лицо так исказилось при упоминании ранения. Он думал… был уверен, что она погибла. Что он потерял всех. Включая её.       Охватившие её эмоции отступают.       — Драко…       — Не надо, — он выставляет руки вперёд, когда она пытается подойти. Гермиона застывает на полпути, делает шаг назад, опускает голову и трясёт ею.       — Мне так… так жаль.       Она встречается с его стеклянными глазами. Они кажутся почти призрачными. Ненастоящими, неживыми. Его безнадежный взгляд бесцельно скользит по её лицу.       Гермиона видит раскол. Трещину невероятной глубины, внутри которой пустошь — чёрная и пугающая.       Его душа разлетелась на мириады осколков, и сейчас Гермионе удаётся разглядеть её остроконечные углы.       — Всё имеет свои последствия, — он холоден, хранит молчание в течение долгих минут, пока сердце Гермионы отбивает в груди ускоренный ритм. — Мне следовало охранять их лучше. Я должен был защитить их. Моя вина…       — Это не…       — Они думали, что я предал их, — на судорожном выдохе. Его губы продолжают дрожать, но сейчас — сильнее и отчётливее. — Они до последнего думали, что я в конце концов просто предал их.       Драко опускает руки вдоль тела. Его пальцы подрагивают, когда палочка падает на пол рядом с ботинком. Голова опущена, подбородок едва не упирается в грудь. От него веет чувством вины, досадой и горечью.       — Драко, они… они любили тебя и знали, что ты поступаешь правильно.       Гермионе не хватает сил говорить дальше. Спазм сковывает горло.       Комнату освещает одиноко стоящая на тумбе лампа, и в таком свете лицо Малфоя кажется почти белым. Краска отливает от щёк, ярость, бурлившая в глазах яркими вспышками, понемногу тускнеет.       Гермиона видела его в разных состояниях: когда его рука вычерчивала руну Убивающего заклятия в сторону тех, кого он раньше называл друзьями; когда палочка была направлена на врагов в моменты полной беспомощности; когда его глаза сверкали, как звёзды в небе, стоило ему сорвать с неё одежду.       Она знала его разным: грустным, тоскующим, уставшим, страстным… Но никогда прежде — настолько сломленным.       Воздух вокруг них уплотняется, стягивается, едва проникает в лёгкие.       Гермиона делает шаг, затем ещё один. Пытливо всматривается в фигуру Малфоя, не зная, что делать дальше. Говорить нет смысла, но это единственное, что она может.       Её ладони плотно прилегают к его щекам. Замешательство, неуверенность и боязнь быть отвергнутой давят на неё. Гермиона держит руки на его лице, пытается приподнять его подбородок, чтобы заставить Драко посмотреть на неё.       Он повинуется, следует за ней, и их взгляды наконец встречаются.       — Ты не виноват. Ты ни в чём не виноват, Драко.       Ей кажется, что и луна в небе, и лампа внезапно гаснут, потому что комнату окутывает беспроглядный мрак.       Или же просто полость в его душе превратилась в чёрную дыру и теперь жадно поглощает каждую крупицу вселенной, где Драко Малфой находит утешение в объятьях Гермионы Грейнджер?       Она не знает, но укореняется в осознании, что она нужна ему, а он — ей. Помимо этого ничего в мире не имеет значения.

***

      Ему разрешают забрать тела отца и матери. Похороны тихие, почти безлюдные. Никому нет дела до его утраты. Он чужак и всегда им будет.       Могилы покрыты тонким слоем первого снега.       Гермиона стоит в стороне, пока Драко терпит похлопывания по плечу от Гарри, выслушивает немногочисленные слова скорби, принимает сочувствующие взгляды Молли и Артура Уизли.       Гермиона знает, что скоро он запрётся у себя в крохотной комнате, наложит заклинание и не подпустит её к себе в течение нескольких суток. Малфой не выйдет оттуда, услышав зов к ужину, проигнорирует стук в дверь и не откроет Молли, которая потом заботливо оставит поднос на пороге. Она задаст Гермионе несколько вопросов, но не получит ни одного ответа, потому что та не найдёт, что сказать.       И спустя необходимое количество времени, когда тучи перестанут быть такими плотными и тёмными, но всё равно не позволят солнечным лучам пробиться сквозь них, Драко вернётся, ненароком прикоснётся к её ладони и улыбнётся уголками губ, когда Гермиона молча спросит, всё ли с ним будет в порядке.

***

      Он бешено впивается в её губы, когда Гермиона запирает дверь в комнату. Пылкий поцелуй всегда сбивает её с ног, растворяет мысли в горячем потоке бурлящих эмоций. Ей хочется большего. Всегда хочется большего, когда он так жадно касается руками её бёдер, талии, плеч и всего, до чего ему удаётся дотянуться. Она вся принадлежит ему. Он знает все её слабые места, все сокровенные точки, все сильные стороны.       Он рычит ей в губы, говорит что-то о времени, которое теперь ничего не значит для Гермионы. Она больше не смотрит на секундную стрелку на часах, висящих на стене. Сквозь полуприкрытые веки его силуэт кажется единственным, что существует здесь и сейчас.       Драко тянет её футболку наверх, сжимает в руке небольшую грудь, проникает пальцами под лифчик и касается соска. Она знает, он упивается звуком её хриплого стона. Его улыбка оставляет влажные следы на шее, ключице, хрупких оголённых плечах.       — Это всегда будет так? — вопрос звучит где-то на грани шёпота. Тихо, едва слышно.       Гермиона запрокидывает голову и закрывает глаза, когда его губы замирают на её груди. Язык, выводивший зигзаг вдоль её выпирающей ключицы, останавливается. Драко поднимает голову, его взгляд прикован к её лицу. Она перестаёт нормально ровно дышать, пока длинные пальцы не начинают ползти вниз по животу. Они очерчивают пупок и ныряют дальше — за хлопковую ткань белья.       Гермиона резко выдыхает воздух то ли от облегчения, то ли от необъяснимого трепета, посылающего судороги по размякшим мышцам.       Когда Драко безжалостно касается её, Гермиона скользит взглядом по его лицу и понимает, что да. Это всегда будет так.       Неважно, где, как и когда. Неважно, что было и что будет. Исход один.       В его глазах — мерцание, к которому тянется её душа. Притягательная сила, против которой у Гермионы нет оружия.

***

      Она почти теряется в глубинах катакомб.       Гарри кричит, что им необходимо вернуться, Рон поддерживает его и смотрит на неё выжидающе. Но любопытство тянет Гермиону дальше, зазывает заглянуть глубже, проверить всё тщательнее. Ей кажется, что-то важное совсем рядом. Интуиция играет с ней, поддаётся, обманывает…       Только не сейчас. Гермиона знает.       Но в момент, когда рука касается камня, раздаётся громкий взрыв. Пыль летит во все стороны, огонь облизывает кожу.       Рон где-то рядом. Он во все горло вопит её имя. Гермиона пытается дотянуться до головы, где пульсирует боль. На земле перед ней — багряные капли, которые падают откуда-то сверху.       Спустя мгновение — осознание: это с её волос, слипшихся в единый кровяной колтун.       И её тело взмывает вверх, пока в глазах вращается мир, взрывающийся от громких хлопков и вспышек ослепительного света. Руки болтаются внизу, голова лежит на чём-то тёплом, а в щёку впивается нечто холодное и металлическое. Похожее на пуговицу.       — Я собственноручно убью тебя, — этот голос слишком хорошо знаком ей. Она знает, как он может звучать в моменты радости, наслаждения и боли. Но сейчас он звучит яростно, угрожающе и пугающе грубо.       Гермиона успевает лишь на мгновение всмотреться в лицо его обладателя. Красивое, чуть испачканное кровью и до жути бледное от злости.       Его губы произносят что-то ещё, но она не слышит. Мир — вакуум. Он сужается и расширяется, когда она чувствует трепетное прикосновение губ к виску.

***

      Гермионе кажется, что у неё уже есть собственная больничная койка. Около окна, откуда простирается вид на Зачарованный лес. Здесь хорошо и спокойно, пахнет хвоей и свежей травой, а ещё зельями, которые ей дают и от которых постоянно хочется спать.       На тумбочке лежат книги. Она знает, что это он принёс их. Некоторые даже остались с её последнего визита.       Драко сидит рядом, сверлит её взглядом, пока Гермиона упорно старается игнорировать это жуткое молчание между ними. Пусть узы и крепкие, но они натягиваются, норовят вот-вот порваться, но каждый раз — каждый — сплетаются вновь.       — В следующий раз, когда ты сюда попадёшь… — начинает он, и Гермиона распахивает глаза.       — Если я сюда попаду…       — Нет, Грейнджер. В следующий раз, когда ты сюда попадёшь, тебя могут вынести ногами вперёд, — он говорит слишком серьёзно. Будто и вправду верит, что такой вариант возможен.       Он готовится? Ждёт? Опасается?       — Это вышло случайно.       — Каждое твоё ранение — случайно. И каждое твоё выживание — тоже.       — Ты пессимист.       — Реалист.       — Зануда, — бурчит она себе под нос и принимается вновь теребить кутикулу. Хватает книгу, которую уже успела прочесть, но впивается взглядом в текст, лишь бы отвлечься. Буквы прыгают перед глазами, и это всё равно лучше, чем столкновение с холодом, которым веет от Драко.       Он хватает другую книгу. Быстро перелистывает страницы — Гермиона слышит. Боковым зрением она замечает, как он нервно подёргивает ногой, задевая больничную койку, и то, как быстро двигаются его губы, пока он скользит глазами по тексту.       Она не может назвать этот момент спокойным или уютным, но в новой реальности, где Малфой является для неё источником обычного счастья, возможно, так оно и есть.       Её пальцы проходятся вдоль его ладони. Гермиона сглатывает, когда Драко замирает и смотрит на неё.       — Прости, — одними лишь губами говорит она, и он кивает, а затем упирается взглядом в книгу и переплетает их пальцы.

***

      Он не пускает её в дом, в который сам не смог войти после похорон родителей. Идёт один, возвращается спустя пару минут с одним лишь небольшим чемоданом. Говорит что-то о гнетущей атмосфере и нежелании возвращаться сюда вновь.       Они вместе направляются к склепу его родителей. Драко молча стоит напротив надгробий, на которых нет ни слова, помимо имён. Красивый венок с вплетёнными стеблями белых нарциссов сливается со свежим хрустящим снегом.       Красиво. Жутко. Среди деревьев мчится вьюга, и Драко сжимает ладонь Гермионы, чтобы повести за собой туда, где им обоим стоит замереть на время, — в пустую комнату с одинокой лампой.

***

      — Скажи мне, чего ты хочешь, — он касается языком её уха и спускается вдоль шеи, оставляя влажный след.       Предупредительный выстрел — ты навсегда потеряешься в этом человеке — звучит слишком поздно. Если бы это произошло пару месяцев назад, перед тем, как он вероломно пленил все её мысли, Гермиона смогла бы воспротивиться. Смогла бы закрыть на замок свой разум и не подпустить к нему змея в человеческом обличии.       Он отстраняется и с восхищением, абсолютно бесстыдно изучает её. Взгляд темнеет у обоих.       — Скажи, — припадает он к её губам, делает бессовестно мучительный выпад вперёд и крепко прижимает её к себе, притягивая за бёдра.       Кажется, на них слишком много одежды.       — Сними, — и это первое, чего она требует.       Его руки огибают контур её тела, растворяя тревогу в этих нежных прикосновениях. Драко может быть разным. Ласковым, грубым, внезапным. Ей нравятся все варианты его существования.       На его рубашке слишком много пуговиц. Он тратит непозволительно много времени, чтобы стянуть ткань с плеч и вернуть руки к её телу — кожа к коже. Ноги импульсивно напрягаются, когда Драко скользит ладонями ниже, подцепляет край её свитера и тянет наверх. Вечерний ветер касается её волос и разгорячённой кожи. В зрачках — тёмное море, в груди — стон, который вот-вот вырвется.       — Скажи, чего ещё ты хочешь, — сдавленно говорит он ей в изгиб шеи. Всё тело сковывает сладостная судорога, когда Драко резко дёргает её на себя, подхватывает под ягодицы и бросает на кровать.       Гермиона на краю — постели и желания. Драко выжидающе смотрит на неё, не двигается, будто вовсе не дышит, ожидая её ответа.       Она кусает губы, стеснительно пытается прикрыть обнажённую грудь, но потом бросает глупые попытки казаться невинной в его присутствии. Он знает её пороки и грехи, желания и страхи. Он разделяет, порождает и утоляет их.       — Я хочу тебя.       И в этот раз выстрел не предупредительный, а смертельный. По телу проходится взрывная волна, когда Драко опускается на Гермиону и требовательно впивается в губы, ведя рукой вниз по коже, чтобы коснуться её там, где скопление нервов уже стягивается в напряжённый узел.       Каждое его прикосновение отзывается пульсацией в венах.       — Ты на вкус как клубничный йогурт, — зачем-то говорит Гермиона ему в губы. Мысленно проклинает себя, но потом, ловя его вопросительный взгляд, начинает всерьез ненавидеть свой рот за сказанную глупость.       Драко кладёт свободную руку ей на щёку, проходится большим пальцем по скуле и вновь припадает к ней. Он мокро целует её губы, сминает кожу живота, пока наконец — наконец — не скользит пальцами внутрь неё, сгибая их так, чтобы полностью растерзать самообладание Гермионы.       Она стонет. Против воли, но не может сопротивляться, зная, как заводят его эти звуки. Драко меняет угол проникновения, пока ощущение прекрасного не заполняет Гермиону до краёв.       Он разрывает поцелуй и под остекленевшим взглядом от подступающей горячей волны разрядки опускается ниже всем телом. Гермиона мелко начинает дышать, её грудь робко и часто вздымается. Она не в силах оторвать взгляд от него.       Драко хитро улыбается, стягивая с неё джинсы и бельё. Её обнажённый вид пробуждает нечто звериное в нём. Возбуждение растекается по венам, хотя уже кажется, что она и так отравлена им сполна.       Губами Драко касается её тазобедренных косточек, заставляя выгнуться ему навстречу.       — Как клубничный йогурт, говоришь? — он не поднимает головы. Воздух щекочет кожу. — А ты?       Гермиона напрягает мышцы живота, чтобы чуть приподняться, но его рука опускается ей на грудь, приковывая лопатки к кровати.       — Что я? — запинается она.       — Какая ты на вкус?       Она гортанно стонет и пылко краснеет.       — Да или нет? — выдыхает он ей в кожу. Гермиона молчит, понимая, что если откроет рот, то вряд ли сможет связно говорить. — Можно попробовать? — она упирается пятками в матрас, когда Драко обдаёт горячими волнами дыхания внутреннюю сторону её бёдер.       — Да? — она не хочет, чтобы это звучало как вопрос, поэтому повторяет громче и увереннее: — Да!       Он ухмыляется. Одной из своих чёртовых улыбок, от которых точечные электрические разряды несутся по венам.       — Уверен, это станет моим любимым десертом. И не пытайся меня остановить.       Мгновение, и его язык находит нужную точку и вырывает безжалостный стон удовольствия из горла Гермионы. Она сжимает простыни, пропахшие дымом. Капитулирует, отдавая ему всю себя.       Электричество несётся по телу, иголками впивается в нервные окончания. Кровь сгущается, как тьма во взгляде Драко.       Он знает, что нужно делать. Он уничтожает её самоконтроль, разрушает барьеры, которые Гермиона какое-то время ещё старается выстроить.       Он всасывает, лижет, мучает её плоть. Его лоб блестит от пота, и когда Драко поднимает голову, Гермиона видит, какими влажными стали его губы. Он чертовски медленно облизывает их и вновь опускается вниз.       Гермиону одолевает судорога. Она извивается, кричит, хватается за его волосы и пытается оттянуть его назад, но Драко лишь усерднее — словно в отместку — терзает её пульсирующие складки.       Гермиона ритмично дышит, пытается взять себя в руки. Губы болят, горло пересохло. Ей едва хватает сил, чтобы держать ноги распахнутыми.       Она чувствует растекающуюся самодовольную улыбку у него на губах, когда кончает и от неё волнами расходится крик.       — Боже, остан… стоп…       — Мы договаривались, — только и говорит Драко. Он дарит ей вторую разрядку, не обращая внимания на её глупые пустые мольбы остановиться. Он знает, что она врёт. Что за неё говорит воспалённый мозг, постоянно отталкивающий любую возможность получить положительные эмоции. Драко дарит ей это, иногда жертвуя своими желаниями. Хотя спустя время Гермиона поймёт, что всё не так, как ей кажется. Что это зрелище — её тело, извивающееся в его руках, и эти звуки, причиной которых является он, — для него тоже своего рода наслаждение.       Эта обезоруживающая эмоция — удовольствие, смешанное с громадным трепетом и благодарностью, — сталкивает Гермиону с обрыва. Она летит в пропасть. И там её точно поймают его руки, притянут к себе и больше не отпустят.       Во всяком случае, она находит в себе силы признаться, что ей бы не хотелось, чтобы было иначе. И жертвует ещё немного сил, чтобы перестать вбивать себе в голову, что она не влюблена в Малфоя.       И подобная правда никогда не несла в себе столько страха и счастья одновременно.

***

      Он что-то скрывает. Гермиона подозревает, что он спит с кем-то, помимо неё. Она проводит несколько вечеров в своей комнате в штабе, пытаясь выяснить с кем. Когда Драко встречается с ней на кухне, то отводит взгляд, быстро хватает еду и скрывается во тьме коридора.       Гермиона рвёт в клочья какую-то бумажку. Злость дьявольски сильно стискивает виски.       Ей приходится подкараулить его возле ванной комнаты, чтобы успеть перехватить и затолкать обратно. Щелчок двери вызывает у Драко смех.       — Что за представление?       — С кем ещё ты спишь? — вот так. В лоб. Без прелюдий.       Он смотрит на неё в течение нескольких секунд, прежде чем начинает смеяться, запрокинув голову. Гермиона хмурит брови, сжимает руки в кулаки и клянётся себе, что, если он не прекратит, она ударит его.       — Сплю с кем-то? С чего ты взяла?       В его глазах блестят слёзы от смеха. Гермионе хочется — откровенно говоря, очень хочется — ударить его по носу. Желательно, сломать его, чтобы услышать хруст.       — А что тогда происходит?       Она скрещивает руки на груди и чувствует, как бешено колотится сердце.       Драко склоняет голову. Звонкий смех вновь заполняет крошечную ванную и резко стихает.       — Ты такая ограниченная в своих подозрениях.       И он, чуть оттолкнув её, выходит за дверь, оставляя после себя шлейф аромата геля для душа и недосказанности.       Аромат, от которого тошнит.

***

      Они не общаются около трёх недель. Малфоя перекидывают на южную границу Шотландии, Гермиона остаётся в туманной Англии. Его возвращения никто не ждёт. Гермиона пытается убедить себя, что она тоже в числе этих людей, но врать самой себе становится труднее.       Хотя Молли всё же спрашивает о нём беспокойным голосом. Пусть и ненароком, но интересуется, что происходит между ними. И даже если бы у Гермионы был ответ, она вряд ли смогла бы признаться. Молли ласково кладёт ладонь ей на руку и сжимает, будто безмолвно поддерживает любой выбор.       Драко оказывается на кухне, когда Гермиона врывается туда после безуспешного поиска потрёпанной книги. Он медленно ест клубничный йогурт и пристально наблюдает за ней.       — Что? — на взводе спрашивает она, сдувая прядь с лица.       — Ничего.       — Отлично.       — Отлично.       Гермиона не успевает взять себя в руки.       — Мудак.       Он медленно кладёт ложку на стол и тарабанит по нему пальцами.       — Извини?       Гермиона замирает в дверном проёме и оборачивается на него. В груди разбухает злость.       — Чего ты на меня пялишься?       Малфой берёт ложку обратно в руки и окунает ту в йогурт. Его кадык дёргается, и Гермиона заворожённо наблюдает за этим.       — Просто думаю, что мне нравится больше: вкус йогурта или твой.       Её дыхание сбивается. Он нагло смотрит на неё и не отворачивается, даже когда Гермиона распахивает глаза и вылетает из кухни, чтобы быстрее запереться в своей комнате.       Но он настигает её, словно хищник добычу. Толкает в стену, вынуждая удариться об неё лопатками и приковать взгляд к его лицу.       — Не так быстро.       — Да катись к чёрту, Малфой, — шипит она, пихая его в грудь. — Ты не имеешь никакого права, — Гермиона упирается ему в плечо, — прикасаться ко мне.       — Разве? — его рука опускается ей на ягодицу, и Гермиона тут же бьёт его по ней, но он ещё раз кладёт её на место и сжимает. — Ох, перестань.       — Отцепись, — грозно произносит Гермиона и хмурит брови. Она не может противостоять тому притяжению, что колеблется между ними, но писклявый внутренний голос требует от неё, чтобы она держалась от него подальше.       — Даже так?       Он смотрит на неё своими светлыми глазами, которые медленно затягивает тёмная пелена.       Гермиона молчит. Дрожит от его прикосновения.       — Так ты хочешь узнать ответ на вопрос? — спрашивает он и ухмыляется.       — Ответ?       Его глаза захватывает всепоглощающая темнота.       — Что мне больше по вкусу?       Гермиона против воли кивает, не до конца осознавая, что скрывается за этим, и лишь когда Малфой склоняется ближе к её уху, позволяя ей утонуть в его аромате, она догадывается. Двойное дно. Убежище для глупой правды.       — Ты. Тебя я люблю гораздо больше.       И если секс с ним напоминает падение в бездну, то эти слова — тембр, вибрации, вдохи — походят на полёт прямиком в космос — завораживающий и бесконечно прекрасный.       Ведь она — тоже.       Слова щиплют кончик языка.       — Я тоже, — зыбкая земля словно растворяется под ногами. Он знает. Судя по этой ухмылке, уже давно. — Поэтому ты струсил?       Он бормочет бессвязные слова в изгиб её шеи, и ей удаётся распознать лишь обрывистые «чертовски» и «догадливая».       Идиот.

***

      — Война подходит к концу. Остался последний удар, и всё.       Малфой ухмыляется и в следующую секунду стирает любые признаки спокойствия со своего лица.       — А что идёт за этим «всё»?       Секунда молчания длится вечность, не иначе. В горле противно пересыхает.       — Жизнь? Будущее? Мир? — проговаривает она, выводя круги у него на коже. — Мы?       — Мы, — его рука замирает у неё на плече и скользит ниже. Пальцы порхают по её коже. Он касается кисти Гермионы и подносит к губам.       Кажется, времени действительно больше не существует. Его никогда не существовало, пока он был рядом.       Драко выбирается из её объятий, встаёт, направляется к мантии и роется в кармане.       Его спина напряжена, челюсти сомкнуты вместе, на руках проступают голубые вены. Он выглядит слегка болезненно.       В его ладони оказывается небольшая коробочка размером со снитч. Белая простая картонная коробочка без лент и бантов. В массивной руке она кажется совсем крошечной.       — Что это? — Гермиона садится и пытается рассмотреть в его глазах что угодно, кроме резко возникшего беспокойства.       Он оказывается у края кровати в два шага, опускается вниз, приземляясь на колени, и раскрывает коробочку.       — Надеюсь, это — навсегда.       Вдох.       Грудь рвётся, пока Гермиона завороженно смотрит на кольцо. Камешек на нём переливается в свете лампы и немного расплывается из-за слёз, которые норовят хлынуть из глаз. Её дрожащая рука тянется к лицу Драко, но его губы настигают её рот быстрее, поглощая любые слова, родившиеся на языке.       Быть может, именно это и есть то «всё», за которое они борются?       

***

      Гермиона находит его в больничной палате и едва успевает проглотить колючий ком в горле.       — Я сказал им не пускать никого, пока кожа полностью не заживёт. Забыл, что имею дело с тобой.       Его руки исполосованы глубокими порезами, плечи и грудь перемотаны бинтами, пропитанными кровью, от левого глаза тянется след от ожога вплоть до самых губ.       Действия одной дозы Умиротворяющего бальзама недостаточно, и Гермиона непроизвольно быстро втягивает воздух. Ей приходится прикрыть рот ладонью, чтобы не позволить крику сорваться с губ.       — Брось, Грейнджер. Это поправимо.       Она до боли в лопатках выпрямляет спину и опускает руку вдоль тела. Делает глубокий вдох в надежде успокоиться.       — Гарри утверждает, что всё закончилось, — говорит она слабым голосом, чтобы разбавить тишину.       Он кивает, кривится от боли и тихо шипит. Его веки дрожат от усталости, и он засыпает, чтобы проснуться в мире без войны.

***

      Церемония проходит тогда, когда солнце беспощадно нагревает землю и обжигает нежную листву.       Гарри обнимает Гермиону, держит за руку и говорит на ухо слова поддержки. Рон клянётся всегда быть рядом и прибить Драко, если тот посмеет сделать ей больно. А Джинни ласково заправляет выбившуюся прядь ей за ухо и смахивает слезу со щеки, следом крепко обнимая. Где-то слышны всхлипы Молли Уизли и мадам Помфри.       Драко немного хромает, опирается на трость, но старается держаться стойко, когда Гермиона, ухватившись покрепче за локоть Гарри, медленно подходит к нему по вымощенной дорожке, обрамлённой живой изгородью. Птицы щебечут в такт лёгкой скрипичной музыке.       Солнечные лучи путаются в платиновых волосах.       Она не помнит, как произнесла свою клятву. Лишь то, как дрожали руки, когда она, смотря ему в глаза, надела тонкое кольцо ему на безымянный палец. Как едва слышно сказала такое простое, но такое важное «да». Как собиралась с силами, чтобы не заплакать и под страхом расправы не испортить макияж, над которым старалась Джинни.       Зато она помнит его клятву.       — Я люблю тебя, — его голос звучал оглушающе тихо, пленительно и бесповоротно. — И я хочу говорить это тебе каждое утро и каждый вечер. Во время завтрака и перед сном. Когда ты злишься и когда ты радуешься, — он на секунду замолк. — И я хочу, чтобы навсегда.       И чтобы полюбить его ещё больше, Гермионе потребовалось всего одно короткое мгновение.       Мгновение, когда прошлое остаётся за чертой, открывая дорогу будущему. Мгновение, когда боль потерь немного притупляется и появляется возможность чуть легче вздохнуть. Мгновение, когда его слова закручиваются в воздухе и впитываются в кожу.       Его руки находят её лицо и ласково тянут на себя, губы впиваются в губы, пока слёзы катятся по щекам.       И это — мгновение, в котором заключена вечность.       Мгновение, которое навсегда.