Сказ про то, как болотный чёрт комсомольца испортил

Летом 1925 года Гаврилу Мыскова и ещё двоих ребят с рабфака отправили по деревням агитработу вести. Вот только Петро и Таисья местные, дивнозёрские были, потому и уехали раньше со станции со знакомым мужиком на подводе. Гаврила же, как водится, припозднился. Потому и разминулись они. Однако Гаврила не шибко расстроился: поспрошал торговок-лоточниц вокзальных, вызнал у них дорогу — да и двинул до деревни своим ходом. Не так уж и далеко оказалось. Через поле, мимо яра да по большой дуге, огибая лес… Дорога торная, колея наезженная — знай себе иди да насвистывай. И с горушки уже тесовые крыши маячили — вот оно, Дивнозёрье, рукой подать! Вот только приметил вдруг Гаврила узенькую стёжку, нырнувшую под заросли ежевики, да и смекнул, что так расстояние раза в два сократит, а то и поболе. Ещё и похвалил себя за прозорливость. Только зря обрадовался: тропинка вильнула меж сосен вековых, выгнулась, махнула хвостом — и поминай как звали! Стоит Гаврила один как перст среди чащи, озирается. Хотел напрямки — а вышло вона как! Заблукал. — Вот те на… Оказия вышла… — Он почесал потылицу, потом покрутил головой, приметил, как солнце идёт, куда тени падают, с какой стороны мох на деревьях растёт. Смекнул, в какую сторону ему надобно. Но корабельные сосны вскоре сменились низенькими чахлыми ёлочками и валежником, под ногами захлюпало, лягвы прыснули врассыпную… Болото. — Эх! Была не была, где наша не пропадала! — Выломал Гаврила покрепче слегу да и двинул вперёд. Поначалу бодрился, весело перемахивал с кочки на кочку. Но всё трудней ему становилось ноги вытягивать из хлюпающей жижи. Умаялся. Слепни кусали, пот по лбу, по щекам тёк. А топи той конца и края не видно. — Эк меня угораздило… — прошептал… и такая тоска навалилась, что хоть волком вой. В первый раз подумалось, что не выбраться, что сгинет он тут — и даже косточек его не отыщут. Был — и нет Гаврилы Мыскова. Махнул он рукой, отгоняя эту мысль дурную, как надоедливого комара, да только та вернулась, ещё пуще принялась его изводить. — Сгинь, назола! — пошептал он чуть слышно. — Ась? — раздалось над самым ухом. Гаврила испуганно прянул, едва не рухнул с кочки в жидкую грязь. Закачался, замахал руками, слегу выронил. — Кто здесь?! — Обернулся он и увидел песчаный пригорок, а на нём — здоровущий корявый вяз, усеянный чёрными дуплами. Иные маленькие, с кулак, а иные таковы были, что и человек без труда влезет. Он и уместился в одном из них — молодой совсем парень, на вид — ровесник Гаврилы. Тощий как жердь, чернявый, востроносый, глаз толком не разглядеть: патлами занавешены. И одет в дранину. Заплата на заплате, лохмоты бахромой висят. На ногах дырявые онучи намотаны. У Гаврилы от сердца отлегло: сразу видно — свой. Пролетарий. «Пастух? Батрак-сезонник? — прикинул про себя, вглядываясь в незнакомца. — Ну этот дорогу всяко знать должен…» — Это что же за телок к нам в болото пожаловал? — осведомился тот низким хрипатым голосом, наклонил по-птичьи голову к плечу. — Почему телок? Комсомолец я! — обиженно прогудел Гаврила. — Нешто не видишь, что человек?! — Хых! Человек — это звучит гордо, — покладисто покивал оборванец, вышагнул из дупла навстречу Гавриле. Откинул спутанные пряди со лба, повёл носом. — И впрямь! Русским духом пахнет! — он чихнул, утёрся замызганным рукавом. «Экий дурень потешный!» — Гаврила едва не прыснул, но сдержался, напустил на себя серьёзность: — А ты сам-то чей будешь? Из каковских? — Здешний, дивнозёрский я. Туточки, на болоте, и живу. Деревенские-то не шибко меня жалуют. Всяк норовит крестом отмахаться да молитвами хлещет почём зря. А у меня потом спина с неделю зудит и в кишках крутит. Изголодался я, измаялся. Может, хоть ты утешишь, а, комсомолец? — он пытливо заглянул в глаза Гавриле. — Почеши спинку, будь добр… — парень быстро потянул через голову засаленную дерюгу, и Гаврила не сдержался, придушенно охнул от увиденного: вся спина у того, от затылка до самой поясницы, багровела месивом едва подживших рубцов. — Это кто ж тебя так изнахратил, сердешный?! — Так поп дивнозёрский, будь он неладен. Вымочил верёвку в святой воде — и ну хлестать. Еле вырвался, насилу ноги унёс. В самую топь загнал, окаянный. Так и прозябаю с тех пор здесь, — он прерывисто, горько вздохнул. У Гаврилы защемило сердце: отца его, красного командира, запытали махновцы, а потом и мать скончалась от тифа. Успел парень лиха хлебнуть вдосталь. Он согласно зачастил: — Да! Завсегда так! Кулак да поп — главные мироеды, как есть… кровопийцы. И религия — яд! — Потом, чуть подумав, добавил: — А спину твою не чесать… лечить надобно, паря… Не то загниёт совсем! Оборванец лишь отмахнулся беспечно: — Не боись! Само заживёт! Это оно с голодухи так. От недостатка веществ питательных. Слушай, комсомолец, а можешь меня покормить, а? — он жалобно глянул снизу вверх. — А я тебя за то из леса выведу… Ну или исполню чего пожелаешь. Гаврила закивал с готовностью, зашарил по карманам, в котомке. Но ничего, кроме хлебных крошек и шелухи от семечек, не сыскал: последние харчи они ещё в поезде подъели, а новыми так и не разжились. — Звиняй, паря… Нету у меня еды…. — покаянно повесил он голову. — Горбушку — и ту по дороге сжевал… Чернявый сердито фыркнул, будто норовистый жеребёнок: — Сдалась мне твоя горбушка, дурень! Ты собой покорми! Гаврилу аж оторопь взяла: — Как… собой?! — Спину его прошиб холодный пот. Разом пришли на ум все страшные байки — про торговок, лихо стряпавших пирожки с человечиной, про мясника с топором, промышлявшего на нижнем рынке и рубившего бродяг на куски… И вороны, клевавшие в степи тела расстрелянных солдат, вспомнились — совсем уж некстати. — Да не в том смысле! — оборванец вспылил, будто прочёл его мысли. — Дубина ты стоеросовая! Больно нужны мне твои мослы! Ты приласкай меня, приголубь, в уста поцелуй сахарные — вот и вся недолга. И тебе хорошо — и у меня сил сразу прибавится. От сердца отлегло. Но не шибко. — Сахарные… скажешь тоже… — Гаврила покосился на широкий, похабно ухмыляющийся рот. — Да и не девка ты, чтоб тебя целовать… — Пфф! Подумаешь! Ну а ты — не как девку, ты — по-товарищески, — хитро подмигнул тот, ещё пуще осклабился. — Равенство и братство ведь всюду, сам знаешь… социализм! Да и если на то пошло — чем это я хуже девки-то?! Он резко повернулся — и Гаврилу аж оторопь взяла: девичьи круглые груди задорно уставились на него. Они дразняще торчали чуть в стороны. И будто светились в лесном полумраке, манили его. Ни дать ни взять — калинов цвет! «Неужто и впрямь девка?! Или блазнится?!» — Гаврила потряс головой. Вмиг как чумной стал. Он сделал пару шагов вперёд, пошатнулся пьяно. Запнулся о корень пня-выворотня и ухнул вперёд, потеряв равновесие. Ладони угодили точнёхонько в это молочно-белое, пышное… желанное… запретное. Смяли, стиснули. Он ощутил острые, твердые, словно камешки, соски… И сразу огнём полыхнуло в паху — штаны вздыбились бугром. Колени ослабли. «Не-ет… не девка… парень… хоть и с сиськами… а причиндал-таки имеется… — Гаврила углядел у оборванца такую же выпуклость между ног… и немалую. — Ну и хрен с ним…» — Отчего-то вдруг стало легко и весело. Враз попустило. — Вот так… а ты боялся, дурашка. Ну же… Иди ко мне! — тонкие руки с длинными когтистыми пальцами обняли его, вжали лицом в запретное… «И дико мне…» — лихорадочно стучало в висках… Дико… и сладко… Чертовщина какая-то! — Даа! Она самая! — щербатый рот растянулся едва не до ушей в шальной ухмылке, хищно впился в растерянно приоткрытые Гаврилины губы, смял их, кусая, вбирая в себя… Выпивая душу до дна… Перед глазами плыло, сердце бухало. И Гаврила не углядел даже толком, когда этот охальник растелешиться успел и как его собственные портки спущенными до колен оказались. Дрын выпрыгнул из них, упруго качнулся, будто радуясь освобождению. Оборванец восхищённо присвистнул, откинул патлы со лба — жёлтые, наглые козьи зенки уставились на Гаврилино хозяйство с таким неприкрытым вожделением и восторгом, что тот стушевался невольно, попытался прикрыться пятернёй. Не вышло. И чёрт этот болотный будто разом всё понял: — Ух! Неужто нецелованный?! Ни разу?! — Он рвано выдохнул, осклабился. — Ну ничего… это дело поправимое… ах ты ж цветик, — он скользнул вниз, цапнул Гаврилин хер и принялся упоённо теребить его и облизывать. — Ммм! Телок телком, а елдак вполне себе конский! — хмыкнул довольно и вдруг вобрал его в рот. Вот прям-таки разом… на всю длину! Заглотнул — как рыба червя. Едва не закашлялся, когда Гаврила двинул бёдрами машинально. Но сдержался, чуть перевёл дух — и принялся сосать в упоении, ровно леденец какой сладкий. Поскуливая, всхлипывая, заходясь от восторга. — Оххх…. — пальцы свело судорогой. Гаврила вцепился в космы бродяги, дернул их на себя… Обжигающе-горячее, мокрое, тесное обволакивало его, затягивало на глубину. Там тускло-золотой свет и донные течения… Там сокровища… Там подводные твари… змеи и гидры… копошатся, свиваются в тугие узлы… — Съем тебя! Без остатка… всего… — хриплый шёпот-наваждение… Яркие искры заплясали под зажмуренными веками… И то ли упругие стебли, то ли щупальца поползли по ногам, оплетая, спелёнывая, лаская и нежа, а потом вдруг свились в тугой толстый жгут и толкнулись сзади, в самое сокровенное. Гаврила замычал, выгибаясь, плавясь от распирающего изнутри жара. Скользящего, распускающегося лепестками. Толкающегося всё глубже, быстрее. Он не выдержал — с глухим вскриком выплеснулся на волосы, на запрокинутое лицо, на голые, иссечённые шрамами плечи… Стушевался было, когда понял, что натворил, но этот охальник лишь фыркнул, облизнулся, довольный донельзя: — Вот и покормил! — он просиял, утёрся ладонью… И снова полез целоваться! … И когда они рухнули в изнеможении на песок пологого взгорка под вязом, покосился на Гаврилу, будто прикидывая что. А потом и вовсе приподнялся на локте, пристально глянул странно-потемневшими, почти чёрными от расширившихся зрачков глазами, тихо вымолвил: — Комсомолец… Ты… Может… того… останешься? Покажу тебе Навь, все сокровища подарю, какие попросишь. По нраву ты мне пришёлся. Давно я так сладко не тешился! — Он потянулся приласкать, но Гаврила вдруг отчего-то вспылил, дёрнулся в сторону, сбрасывая с груди чужую ладонь: — Ну уж нет! Побаловали — и будет! Не надобно мне сокровищ твоих. Покажи дорогу, как обещал! Меня товарищи ждут — неужто не понимаешь?! Парень замер, осёкся — будто ударили его под дых. Враз потемнел лицом. — Идейный, значит, — процедил он. — Ну-ну… что ж… дело хозяйское. Только знай: вспоминать меня будешь, жалеть о невыбранном. Так жалеть, что ни сна тебе не будет, ни покоя с этих пор. Да будет слово моё крепко, да будет по слову моему! — Он вскинул руку и звонко щёлкнул пальцами, вмиг разогнав подступающий сумрак. И последнее, что Гаврила успел углядеть, — вспыхнувшие в закатном отблеске длинные железные когти и острые зубы, полезшие из широкого рта. Он ухнул в кромешную тьму. А когда очнулся — едва смог разогнуть занемевшие руки и ноги. Тело ныло, ломило в суставах. Голова гудела, как чугунный котёл, к горлу подступала тошнота. «Я… тонул? Болотной воды нахлебался?» — подумалось ему отстранённо. Гаврилу вывернуло на пушистый мох густой зеленоватой жижей с прожилками крови. А когда он продышался и приподнялся наконец на подламывающихся локтях, углядел синеватый дымок, вьющийся над верхушками сосен. Дивнозёрье, будь оно не ладно, вновь маячило вдалеке светлыми тесовыми крышами.