Игра

Долго ещё после сражения в Хексбергском заливе свинцово-серые холодные волны Устричного моря выносили на каменистые берега останки моряков и кораблей – изломанные, разбитые ударами снарядов и бурей осколки и распухшие, изъеденные морской солью тела, опознать подданство которых можно было только по цвету сохранившихся на них клочков мундиров. Гнев моря был ужасен, не менее страшен был Альмейда: живые дриксы были не нужны ни одному из них. И всё-таки несколько десятков вражеских матросов и офицеров с потопленных кораблей были спасены. Теперь они скучали в бастионах крепости, ожидая решения своей судьбы. Во всем этом не было бы ничего интересного, если бы не два пленника. Но Вальдес, которого вызвали к адмиралу в разгар празднования победы – ну и что, что шли третьи сутки! – был не слишком заинтересован. – Скучать этой зимой тебе не придётся, – вместо приветствия огорошил Альмейда. Он, как заметил Вальдес, выглядел вполне трезво – альмиранте дела не отпускали надолго. К счастью, остальных офицеров он не заставил так рано вернуться к рутинным занятиям. Вальдес был исключением. – Ремонт, новобранцы, отчёты, – устало перечислил Ротгер привычное меню. Не спрашивая разрешения, он упал в стоящее перед столом Альмейды кресло, устало вытянул ноги – всё же с праздником пора было заканчивать, да и запасы стремительно подходили к концу… Неудивительно при такой компании, что собралась в доме, – Рамон, можно я займусь всем этим вот прям завтра? Не сегодня… – он широко и сладко зевнул. И тут же подпрыгнул на месте от громкого хлопка. Альмейда преувеличенно осторожно отнял ладонь от столешницы, поднял рассыпавшиеся по столу от удара перья. Под его суровым взглядом Вальдес поправил съехавший набок узел на шейном платке и сел прямо, постаравшись изобразить на лице самое сосредоточенное выражение. – Среди пленных, – Альмейда поморщился, – оказался ценный гусь. Адмирал Кальдмеер… – Сам Ледяной Олаф! – вот тут уж Вальдесу не надо было изображать внимание. Новость его взбудоражила. Кальдмеер был старым противником, не говоря уже о недавнем сражении, но никогда Вальдес не видел его ближе чем на расстоянии пушечного выстрела. Взглянуть было откровенно любопытно. – Он ранен, – продолжил Альмейда, никак не отреагировав на восклик, – сейчас в крепости, у Лаузена. Врач его осмотрел, ничего смертельного. Зачем я тебя вызвал… – он посмотрел на Вальдеса внимательно. – Мне бы хотелось знать как можно больше про Западный флот и как быстро они смогут восстановиться. Про Северный… Если Кальдмеер расскажет про настроения в столице, это тоже не будет лишним. – Не думаю, что он захочет беседовать со мной об этих интереснейших вещах, – ухмыльнулся Вальдес. – Неплохо будет, если он согласится сотрудничать добровольно, – проигнорировал его слова Альмейда, – но если нет, у Дитриха есть хорошие мастера развязывать языки. Займись. И я хотел бы получить результаты как можно скорее. Он поднялся, показывая, что разговор закончен. К Дитриху Вальдес отправился на следующий день – точнее вечер, –– когда закатное солнце уже позолотило бастионы Хексбергской крепости. У подножия стен было уже темно, а стоило Вальдесу ступить внутрь, как до костей пробрало холодом. Крепость была относительно недавней постройки, но вот в основании лежали камни ещё старой, начала прошлого Круга. Серые, угловатые замшелые камни на высоте в два человеческих роста сменялись более светлыми, правильной формы. Кабинет Лаузена находился в Восточной башне, и чтобы добраться до него, пришлось пройти через двор и подняться по лестнице на галерею, опоясывающую крепость на уровне второго этажа. Дитрих, предупреждëнный вестовым, ждал Вальдеса. Даже тут холод пробирался сквозь дубовые панели на стенах и толстый морисский ковер – подарок Вальдеса, между прочим – на полу. Улыбался Дитрих как истинный бергер – скупо, едва растягивая тонкие губы, но от того не менее искренне. – Ротгер, честно признаться, я думал, что ты прилетишь рано утром, – усмехнулся он, – не выдержишь. Когда тебе было лет пятнадцать, ты никому не давал проходу, рассказывая про «самого молодого и самого смелого» вице-адмирала Дриксен... – Я уже не тот мальчишка, дорогой мой кузен, – хмыкнул Вальдес. Взъерошил свои и так растрёпанные – хексбергские ветра его любили – чёрные волосы, отчего стал казаться младше. Замечание Дитриха его несколько смутило. В самом деле, что ещё обсуждать, когда в душе горит жажда подвигов, по ночам снятся сражения и паруса, а от собственного корабля отделяют ещё несколько званий? А слава Ледяного Олафа прогремела уже тогда. Противник, но какой противник! Впрочем, сейчас это ничего не меняло. – Но, если ты думаешь, что я задержался, – сказал он с полусерьёзной улыбкой, – давай не будем больше терять времени. Где ты держишь Кальдмеера? На третьем этаже, тут? – над ними, как знал Вальдес, располагались несколько богато обставленных покоев для высокородных узников, буде такие появятся. Где-то там же и сам Дитрих взял себе комнату для полуденного отдыха. – Нет, – Дитрих нахмурился, будто был чем-то недоволен, – по распоряжению Рамона, отправили сразу после осмотра врача в подвал Северной башни. Я тоже думаю, что так адмирал цур зее быстрее захочет общаться… Подвалы в крепости были глубокие. Когда-то в детстве Ротгер лазал там с попустительства солдат гарнизона. Стены крепости были построены прямо на скале, и помещения под ней пришлось вытëсывать в камне, кое-где укрепляя кладкой. Сыро там было и волнительно-страшно. Впрочем, мелкому Ротгеру понравилось всё, кроме крыс, попавшихся ему на третьем, самом глубоком уровне. Особенно хорошо было рассказывать потом друзьям о своём приключении. Ротгер не думал, что Кальдмеер сейчас разделил бы его восторг. – Я готов, веди, – сказал он. Дитрих со вздохом подхватил связку ключей – самые важные были только у него – и, вызвав пару солдат, последовал за Вальдесом, который, вопреки собственным словам, едва ли не вприпрыжку отправился в Северную башню. – Ты всегда останешься мальчишкой, – посетовал Дитрих, догоняя кузена. Пока Дитрих отпирал дверь, Ротгер думал, что моменту не хватает драматизма: железная тяжёлая дверь с решетчатым окошком не скрипнула зловеще и даже редкие светильники не отбрасывали на лица теней. Ни стонов, ни криков несчастных узников. Только за спиной переминались с ноги на ногу солдаты. Наконец Дитрих отпер, распахнул дверь. Первый вошёл в камеру солдат с лампой – там была непроглядная тьма. Следом шагнули и Ротгер с Дитрихом. Света лампа дала мало, и Ротгер не сразу разглядел фигуру, вытянувшуюся на лежаке. – Господин адмирал, – вежливо сказал Дитрих, – прошу вас подняться. Глухо звякнуло железо, человек сел на постели, потом, помедлив, встал. Солдат с лампой поднял не повыше, и Вальдес наконец-то смог разглядеть пленного. Высокий, сухощавый человек, жёсткое, серое лицо, прищуренные от света глаза, неопределенного цвета волосы и белеющая повязка на плече, местами в тёмных пятнах. – Вице-адмирал Вальдес будет заниматься вашим вопросом, – туманно сообщил Кальдмееру Дитрих. Тот едва заметно кивнул. Судя по всему, он пока не мог привыкнуть к свету лампы, даже тусклый, тот резал ему глаза. – Что ж, если теперь мы друг другу представлены, – сказал Ротгер, чувствуя неясное раздражение, – Дитрих, нельзя ли нам поговорить в более удобном месте? На пару уровней выше есть неплохая комната с камином, насколько я помню… – Как пожелаешь, – пожал плечами Дитрих. – Через полчаса приведут. – Зачем так долго ждать? – протянул Ротгер. – Я не ты, мне вовсе не хочется сидеть тут до полуночи! Господин адмирал вполне способен подняться с нами и сейчас, не так ли? – С тобой, Ротгер, – отметил Дитрих, – у меня действительно много других дел и нет желания излишне задерживаться. Когда пленника вывели в коридор, Ротгер понял, для чего нужно было подождать полчаса и что металлически звенело. Кальдмеера успели заковать в ножные кандалы, и подниматься по крутым лестницам ему было сложно – солдатам пришлось практически на руках, подхватив с двух сторон, нести его. Пока в выбранной Ротгером для беседы комнате заставляли камин, он снова рассматривал адмирала. Они заняли пару кресел, и Вальдес мимолётно удивился, как неуместно смотрится обнаженная по пояс фигура – на Кальдмеер оставили лишь нательное белье и повязку на плече – на фоне голубого шёлка обивки. – Ротгер Вальдес, – сказал он, смотря прямо в светло-серые спокойные глаза. Ему отчего-то было тревожно, и не было мыслей, о чем он собирается сегодня говорить. Чего ещё не сказали Кальдмееру? Он наверняка сам всё понимает. – Олаф Кальдмеер, – голос у адмирала оказался звучным, но сейчас звучал будто приглушённо. В это время наконец дрова в камине весело затрещали, запрыгало пламя, бросая тёплые блики, согревая и принося ощущение уюта. Тихо притворилась дверь, они остались одни. Кальдмеер осторожно протянул к огню ладони. Пальцы подрагивали. Какие-то слишком бледные, даже с учётом ранения, подумалось Вальдесу. – Вы не хотите что-то сказать, попросить? – уточнил он для начала. Кальдмеер не поднял взгляда, направленного в оранжевое пламя камина: – Благодарю, нет, – последовал ровный и вежливый ответ. – Тогда я сразу перейду к сути, – Ротгер ещё не представлял, что сказать и как, поэтому решил, пусть будет правда – в самом простом, обнажённом виде. Играть словами с Кальдмеером почему-то не хотелось, – Талигу нужно знать, когда нам снова ожидать нападения. На суше ли, на море… Вы наверняка могли бы рассказать нам многое. Неважно, о численности ли Северного флота или о намерениях кесаря. Он говорил и видел, как меняется лицо Кальдмеера. Как из спокойного становится жёстким, цепким. Теперь всë внимание его было сосредоточено на Ротгере. – Вы проиграли, – сказал Ротгер, и сам вдруг удивился этому факту. Ледяной Олаф, не проигравший ни одного сражения, практически проиграл войну. Ему, Ротгеру, в том числе. Ему, ещё лейтенантом учившемуся на примере Кальдмеера. Но удивляться было не время, и он продолжил. – Вы проиграли, и вас не ждут на родине с распростёртыми объятиями. Скорее, свяжут петлю. Те же самые люди, которые отправили вас к Хексберг. Здесь же Альмейда не требует вашей крови немедленно. Вы можете показать, что полезны. Кроме того, в крепости ещё есть ваши подчинённые. От вашего решения будет зависеть и их положение… Конечно, никто не давал Ротгеру полномочий распоряжаться и остальными пленными, но Кальдмееру не обязательно было об этом знать. Ротгер думал, на чём же сломается адмирал. У каждого человека что-то своё. Кто-то хочет почёта и безопасности, кто-то боится боли, кому-то дороже всего честь, кому-то – близкие люди… Не было смысла пытать человека, чтобы он заговорил. Нужно было только найти, предугадать, на что он среагирует больше, ярче… И никогда нельзя было забывать, насколько нелогичны бывают человеческие чувства. Сейчас, с Кальдмеером, Ротгер попытался заронить в него зерно обиды на кесаря, дёрнуть за ниточку страха за себя и за своих людей… и всё-таки этого могло не оказаться достаточным для того, чтобы Кальдмеер согласился сотрудничать. В сердце Ротгера медленно разгорался азарт. Одно сражение было выиграно, но начиналось другое. Только между ним и Ледяным Олафом. Пусть не на море, но разве только там проявляются ум, хитрость, умение предсказать противника и стойкость характера? Сейчас он был даже рад приказу Альмейды. – Сожалею, что ничем не могу вам помочь, – так же ровно, но твёрдо сказал Кальдмеер. Он наконец отнял руки от огня, в который, кажется, чуть не сунул пальцы. Щёки у него чуть порозовели. А Ротгер вдруг понял, насколько сильно Кальдмеер замёрз там, в подвалах крепости. И подумал, что несмотря на то, что он должен и хочет выиграть, смерть противника вовсе не была желательной. И обидно было бы потерять адмирала из-за лихорадки, вызванной ранением и холодом. Второй раз Ротгер встретился с Кальдмеером через несколько дней. В это время того, по распоряжению Ротгера, перевели в более тёплое и удобное помещение. Кроме того, Ротгер приказал расковать кандалы и пригласить врача. Теперь Кальдмеер, одетый в приличную его положению, достаточно тёплую одежду и встречающий Ротгера в камере, больше похожей на комнату в хорошем трактире, выглядел гораздо лучше. – Вы ничего не просили, – сказал Ротгер, внимательно наблюдая за выражением глаз Кальдмеера. Лгать можно лицом, мимикой, но кто сможет сдержать быстрое, едва заметное расширение зрачков, когда услышит важную для себя весть? В прозрачно-серых, неожиданно красивых глазах всё прекрасно видно, как под тонким осенним льдом. – Но я принёс вам списки пленных. Не так много, но холодная вода, да и… – заканчивать он не стал, как и скрывать улыбки, когда Кальдмеер, не скрываясь, тотчас развернул бумагу, пробегая её глазами. Попал. Он чувствует себя ответственным за своих людей, а значит, это можно использовать. Немного близких и много далёких… что перевесит на чаше весов? Вальдесу никогда не хотелось бы делать такой выбор. Впрочем, пока он не собирался ничего предпринимать. Шла разведка. Пока Кальдмеер читал, им принесли шадди в маленьких чашечках, сладости. Отпивая пряный, по-кэналлийски сваренный напиток, Кальдмеер чуть хмурился, как будто сомневаясь, нравится ли ему. – С таким шадди отлично идут цукаты, – подсказал ему Ротгер, сам прихватывая несколько пахнущих летом – нездешним, марикьярским – оранжевых кружочков мандаринов. Ротгеру было странно. Вдруг оказалось, что у Ледяного Олафа, которого он знал по схемам сражений, давно вошедших во все учебники по морскому делу или, позже, по стычкам в приграничных водах, есть что-то обычное, такое земное. Есть тело, слабое сейчас, не молодое. Есть седина в волосах – едва заметная в светлых, но если приглядеться… И вот, есть предпочтения в еде. С цукатами Кальдмееру явно понравилось больше, и он благодарно кивнул Ротгеру, вызывая у того неконтролируемую улыбку. Увы, список и правда был недлинный, и вскоре Ротгеру снова нужно было перестать смотреть с таким откровенным интересом и начать говорить. За прошедшие дни он думал о том, как должен говорить. И решил, что только как друг, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Кальдмеер, заключенный в одиночную камеру, в которую входят лишь дважды в день – и то на короткое время – служители, должен был очень скоро соскучиться по общению, по обычной человеческой речи. Пусть не сразу, но через неделю, через месяц… Должен был начать говорить с Ротгером – своим единственным собеседником. Сначала о пустяках, а потом… Он должен был доверять, подсознательно, против своей воли. А как лучше всего вызвать доверие? Доверившись первым, показав свое мягкое брюхо, – вот он я, не ударь! – Вы не изменили своего мнения? – спросил Вальдес. Пожал плечами на короткое «нет». Продолжил, чуть неловко: – Что ж… Но у меня есть ещё один вопрос, на который, вы, может быть, ответите. Видите ли, когда я ещё учился в Хексбергской школе юнг, мы были должны разыграть одно из известных сражений, постаравшись учесть ошибки и улучшить результат… А я тогда считал себя будущим самым великим флотоводцем Золотых Земель, но ментор почему-то со мной не согласился, – он сделал паузу, улыбаясь удивлённому, сбитому с толка таким внезапным отступлением Кальдмеера. Как он и думал, Кальдмеер не отказал ему в разъяснении ошибок, которые почти четверть века назад допустил Ротгер при разборе сражения у берегов Флавиона. Того, за которое Кальдмеер получил несколько наград и вице-адмиральскую перевязь. Постепенно Ротгер увеличил количество вечеров, которые он проводил с Кальдмеером. Иногда, впрочем, делая перерывы на несколько дней. Нельзя было наскучить, как бы ни хотелось самому. У них сложилось что-то, похожее на осторожную дружбу. Вальдес не спрашивал более о том, о чём Кальдмеер не хотел говорить, а тот в ответ соглашался беседовать о делах давно минувших. Альмейда рычал за отсутствие результата. Кальдмеер почти совсем оправился от ранения, врач разрешил снять повязки. Пора было действовать дальше. Для начала Ротгер «ушёл в рейд» на две недели. Море было неспокойное, шторма ходили один за другим, лёд не становился даже в заливе. Кальдмеер, у которого в окне было видно чёрное, покрытое седой пеной море, искренне пожелал Ротгеру удачи, сжал плечо, отчего у того по позвоночнику побежали теплые искры. Конечно, никуда он не пошел. И, хотя и сообщил Кальдмееру, что в его отсутствие все просьбы нужно адресовать фок Лаузену, сначала сообщения передавали ему. Через три дня к Кальдмееру пришел конвой, чтобы отвести на допрос. Штатный дознаватель был сух, деловит. Он сообщил Кальдмееру, что господин фок Лаузен поручил ему провести дознание. Он задавал много вопросов, кажется, не связанных ни с чем действительно интересным Альмейде. Кальдмеер отказался говорить вовсе. Это было ожидаемо. На вторую неделю дознавателю пришлось использовать мягкие методы воздействия из своего арсенала. «Мягкие» стоило понимать как «не оставляющие следов». Кальдмеера вновь перевели в подвалы, ему было дано трое суток на раздумье. Чтобы он принял верное решение, эти трое суток он провёл один в камере, лишённый света, одежды, пищи и воды. Вальдес представлял тогда, что это он сидит в холодном каменном мешке, в тишине, в темноте. Секунду, минуту, час… день, неделю, Круг?! Время не имеет уже смысла, оно бесконечно, прошлое сливается с будущим, и есть только ты и твои мысли. Загорится ли когда-нибудь свет? Дадут ли воду? И камень стен под сухими губами кажется влажным, но нет, это обман – просто холод. Кальдмееру не сказали, что через четыре дня его снова поведут на допрос. Не сказали, поведут ли вообще. Он мог думать, что навсегда останется в подвалах Хексбергской крепости. Он так думал, точно думал. И всё-таки на допросе он снова сказал «нет», едва ворочая распухшим, шершавым от жажды языком. На стоявший перед дознавателем кувшин с водой он посмотрел только один раз. Ротгеру, который не мог лично это видеть, ежедневно докладывался тот самый дознаватель. Ротгер улыбался – зло, изломанно. Ледяной Олаф держался. Ротгер почти восхищался им. Почти… потому что не знал, как далеко придётся зайти, пока тот сломается. Останется ли что-то от него?.. Дознаватель, между тем, не зря ел свой хлеб. Он сумел прощупать некоторые из тем, которые интересовали Ротгера. Как он и предполагал, Кальдмеер нисколько не интересовался местью кому-то из своих; не выказывал страха перед смертью, не интересовался возможностью – пусть пока только гипотетической! – продолжить службу уже в другом подданстве. Оставалось признать, что либо Кальдмеер действительно был верен Дриксен, стране, не короне, либо считал предательство бесчестьем. Ротгер прекрасно помнил, что Кальдмеер не был дворянином по рождению. Но кто сказал, что честь есть лишь у дворянина, пусть остальным в её наличии и отказывают? Кальдмеер, рождённый внизу, Кальдмеер, которого до сих пор свои же, но более высокородные, презрительно звали «оружейник», должен был как никто дорожить своим незапятнанным именем. Незапятнанным именно со своей точки зрения. Через такие долгие и такие короткие две недели Ротгер «вернулся». Он быстро сбежал по лестницам к той же, что и в первый раз, камере в подвале Северной башни. Ключ царапал в замке, стучал нервно. Волнение не надо было изображать, он чувствовал его на самом деле. Кальдмеера уже посещал врач, и не счел его состояние опасным, но… – О-олаф, – выдохнул Вальдес, всматриваясь в осунувшееся лицо. Он хотел сказать, как обычно, «господин адмирал», но вырвалось откуда-то из груди другое. Кальдмеер едва заметно улыбнулся ему. Тепло, так тепло. Больше глазами, чем бескровными губами. Не встал с лежака. Тонкая, будто пергаментная кожа, запавшие щеки, заострившийся, будто у мертвеца, кончик носа. Рёбра, как доска для стирки, не красная, лиловая от холода звёздочка шрама на плече. Скрючившееся, сжавшееся к комок в бессильной попытке согреться, обнажённое тело. Ротгер медленно прикоснулся к грязным, серым от пыли волосам, отвёл упавшую на лоб прядь. Сказал: – Пора вам снова переезжать в приличную комнату. А с Дитрихом я поговорю… У него не было разрешения! В этот раз Кальдмееру потребовалось меньше времени на то, чтобы прийти в себя. Ушла мертвенная бледность, он даже смог несколько набрать вес, вызывая этим законную гордость Ротгера, лично следившего за тем, чтобы Кальдмеер не вздумал отказываться от еды. Кальдмееру всё казалось слишком много. Вальдес теперь бывал здесь чаще. Не делал пауз, а иногда приходил даже по два раза в день. Они говорили, говорили – обо всём на свете. И Кальдмеер верил Ротгеру во всём, кроме того, что то, что произошло во время его рейда, не повторится. Верил во всём, когда не стоило бы верить вовсе. – Адмирал Альмейда напомнил, что желал бы получить первые результаты до Излома, – сказал Ротгер однажды поздним вечером, когда вино было выпито и разговор, который сегодня все не клеился, затих. – Если у меня не выйдет, он передаст вас Салине. Он встал из-за стола, отошёл к окну. И там было тихо. Крупные хлопья снега падали на землю и море. – Мне жаль будет с вами расставаться, – мягко, будто утешая, ответил Кальдмеер. Не давая никакой надежды. – Вы не доживёте до весны, – тихо сказал Ротгер. Обернулся, стремительно шагнул к Кальдмееру. Воскликнул: – Олаф! Пойми же ты, Хулио не я, у тебя не будет шанса молчать. И выжить потом тоже не будет! В голосе звучало настоящее отчаяние. Играть всегда надо так, чтобы верить самому. Не играть, жить! И чувство настоящее, самое что ни на есть. Только не было разговора с Альмейдой, да и Хулио не взялся бы за такое задание – не справится. А вот про «не выжить» – правда. Ротгер боялся, что про «молчать» – ложь. Время не торопит, до весны – и фазы активных военных действий – ещё долгие холодные месяцы. И всё-таки Ротгер дал Олафу уже более чем достаточно времени на восстановление. Игра близится к завершению. Ещё пара ходов – и определится победитель. Делать их отчего-то страшно. Когда на следующий день Ротгер встречает Олафа в пыточной камере, куда его привёл конвой, тот смотрит грустно и понимающе. Когда следом заводят одного из пленных, Кальдмеер дёргается так, что его приходится держать. Вальдес держит, заломив руку – левую, не раненую, – за спину, крепко прижимает к себе, чувствуя всем телом, кажется, заполошное сердцебиение. Своё или Олафа?.. – Вы сейчас сядете в кресло. Если понадобится, вас привяжут. Олаф садится. Смотрит на своего. Строго, сурово. Молчит. Неужели думает, что тот может что-то рассказать? Что спрашивать будут его? – Простите, – говорит Ротгер. Признаётся, распахивая душу, мешая ложь и правду так, что сам Леворукий не разберёт, что где. – Вы мне слишком дороги, чтобы я мог причинить вам боль. Я хочу, чтобы вы жили. Если вы заговорите, пожалев своих людей... Ну что ж, тогда мне не жаль нескольких жизней за одну вашу. – Господин Вальдес, моё слово остаётся неизменным, – Кальдмеер на миг прикрывает глаза, – и я был бы очень благодарен вам, если бы вы простëрли свое милосердие на тех, кому это действительно нужно. – Простите, – ещё раз просит Ротгер. – Вы в любой момент можете всё прекратить. Кальдмеер в деревянном кресле сидит жёсткий, застывший. Ротгер кладёт ладони ему на плечи, не то удерживая, не то в жесте поддержки и защиты. Защищать Олафа здесь надо только от него самого. Первого – кажется, это был лейтенант, ещё мальчишка – бьют безыскусно. Тело расцветает кровоподтëками от ударов палок. Лейтенанта раздели, чтобы было лучше видно. Скоро от попавших внахлёст ударов кожа лопается, брызжет кровь. Несчастный уже почти не шевелится, не пытается закрыться от своих палачей. Кальдмеер молчит. Ротгер смотрит на его профиль – прямо в глаза посмотреть почему-то не хватает духу. По его сигналу лейтенанту перебивают руки и ноги, потом добивают в лицо – от мощного удара оно проваливается внутрь, в алом белеют осколки зубов. На следующий день палачи приносят котёл с водой, вешают его кипятить над огнём. Вальдесу проще смотреть, как облезает с ног очередного пленного сварившаяся кожа, обнажая гладкое, блестящее мясо, легче слушать его вой, чем смотреть на посеревшее лицо Кальдмеера и слушать его молчание. Кальдмеер ни разу не отводит взгляда. Ротгер уверен, он бы с радостью поменялся местами со своими людьми. У Олафа нет на это ни малейшего шанса. – Вы не чувствуете жалости? – спрашивает Ротгер после четвертого. Способы для них он выбирает такие же простые, но зрелищные, как и с первыми двумя. И Олаф, на удивление, отвечает. Он давно уже ничего не говорит. – Чувствую. Но задача тут на простую арифметику… Ротгер его понимает. Четыре десятка людей тут и многие-многие тысячи –там. По ту сторону границы. Он снова ошибся. Должен был понять, что считать так Олаф научился давно. Иначе бы никогда не стал адмиралом. Но у каждого есть слабость. Надо её только найти. – Ротгер, в самом деле, признайся, что гусь оказался тебе не по зубам, – подначивает Альмейда. Он в хорошем настроении, скоро Излом, все ждут праздника. Кажется, во всем Хексберге один только Вальдес не в духе. – Подаришь мне на Излом хорошую карту Ротфогеля? С пометками самого адмирала, конечно! Сквозь зубы послав родного альмиранте к кошкам, Ротгер под ничуть не обиженный смех уходит, почти сбегает. Шутки шутками, но Рамону и правда может прийти в голову идея передать Кальдмеера кому-то другому… Он думает. Что у Олафа ещё осталось? Что можно отнять? Нет ни власти, ни людей, ни права распоряжаться собой. Нет безопасности. Есть только его родина, его присяга – где-то далеко. Но здесь, что есть тут? «Страх потерять уважение в собственных глазах», – думает Ротгер. Удивительно, как часто унижение ломает сильных людей. Гордых, которых не взяло до этого ничего, никакие пытки. Унизить можно огромным количеством способов. Но все они сводятся к тому, чтобы низвести человека к состоянию животного, неодушевленного предмета, вещи. Нужно заставить его самого в это поверить. Невозможность прикрыть тело, невозможность передвигаться вертикально, есть приборами, отсутствие уединения... – Ротгер перебирает их, как бусины на чётках. Они ему одинаково не нравятся. Все они имеют массу побочных эффектов, массу рисков. Кальдмеер может просто не пережить. Это не подходит. По нескольким причинам. Себе Ротгер может признаться, что необходимость добыть важные сведения давно уже не в их числе. Вокруг самой крупной бусины он долго кружит, пробует на вкус запретное. Самый простой способ, самый действенный. Внутри что-то дрожит, не то предвкушением – долго запрещал себе! – не то страхом. Он приходит к Олафу вечером, как приходил всегда, ещё до всего. Он скучал, правда скучал по их мирным вечером до… Ставит на стол принесëнную с собой корзинку – там сыр, закуски, кэналлийское вино. Олаф молчит, сидит в кресле, смотрит пристально. Ротгер улыбчив, Ротгер заставляет себя шутить, не обращая внимание на отсутствие реакции. Когда вино наполняет бокалы – Олаф и не думает притрагиваться, – говорит: – Вы выиграли. После Излома мы больше с вами не увидимся. Но мне не хочется расставаться так… Он подходит к Олафу осторожно, медленно, но тот всё равно следит за ним, как будто Ротгер – дикое, опасное животное. Не доверяет. Впервые он прав, но от этой правоты Ротгеру плохо. Он протягивает руку к лицу Кальдмеера, ведёт пальцем по скуле, очерчивает подбородок, трогает большим пальцем нижнюю губу – мягкая! – толкается внутрь. Зубы стиснуты, и он просто гладит скользкую твердость, считая мгновения. На счёте «четыре» его руку сбрасывают. Олаф в ярости. Он хочет встать, кажется, для того, чтобы ударить. Есть! Дальше идёт так, как должно быть – быстро, жёстко, грязно. Кальдмеер успевает только подняться, как летит на диванчик с заломленной за спиной рукой. Правой, раненой. Ротгер не думает, что сильно повредит, но зато Олаф задыхается от боли, не способный сейчас на настоящее сопротивление. Момента слабости хватает, чтобы связать ему руки заранее припасенным шнуром. Дальше можно было бы не торопиться, но Ротгер торопливо стягивает с Кальдмеера, почти рвёт, штаны. Себе приспускает, этого достаточно. Кальдмеер не кричит – то ли от шока, то ли от понимания безнадёжности, – только рвётся отчаянно, почти сбрасывая с себя. Сейчас бы придушить, но диван слишком жёсткий для этого, можно сломать нос, и Ротгер просто бьёт несколько раз – по спине, в живот, неудобно просунув руку сбоку. Пока Кальдмеер задыхается от боли, Ротгер успевает растолкать его ноги и, крепко вцепившись пальцами в бедра, вздëрнуть их вверх, ближе, удобнее. Стоит у него каменно. Может, от белой, худой спины с выступающими позвонками, от светлых, на шее завивающихся в смешные кудряшки волос. Может, от злости, от азарта – сегодня решится, кто выиграл. А может, просто от того, что под ним сейчас лежит сам Ледяной, Кальдмеер, его Олаф… Протиснуться через сжатые мышцы с первого раза не удается, приходится бить в живот ещё раз. Олаф задыхается, выплевывая весь воздух, расслабляется весь, и Ротгер толкается. Получается сразу глубоко. Горячо, больно, мышцы тут же тисками сжимают член. Ему больно, но Кальдмееру ещё больнее. Не только там, где сейчас соединяются их тела, а где-то глубже. Кальдмеер стонет – впервые – и, судя по звуку, пытается грызть подушки. Но кто сказал, что должно быть приятно?.. Тут Ротгер лжёт сам себе. Чтобы выплеснуться, ему хватает пары судорожных движений. Его ход ещё не закончен. Добить. Зажимая сгибом локтя шею Олафа, шепчет на ухо: — Зря вы так со мной. Согласились бы сами… Пожалуй, вас нужно поучить благодарности. Окажете завтра честь нашим ребятам? Или вы предпочитаете своих? Ротгер блефует, но Кальдмеер сейчас поверит какой угодно мерзости. Вальдес может представить, как тот его сейчас ненавидит. Но представлять не хочет. Он уходит скоро, едва поправив одежду. Кальдмеер остаётся один, с так и оставшимися связанными за спиной руками, которыми ни стереть вытекающее порозовевшее семя, ни прикрыться. Ротгер даёт ему время до утра, чтобы осмыслить произошедшее. На случай, если размышления заведут куда-то… не туда – у всех стен в крепости есть уши. А иногда и глаза. До утра Кальдмеер доживет. Утром Кальдмеера тащат в допросную – прямо так, даже не скинув запутавшихся в ногах штанов. Ротгер не приходит сам, он сейчас не нужен. А вот дознаватель невозмутимо повторяет те же вопросы, что и в первый раз. Кальдмеер молчит. Вечером его перевозят в дом Вальдеса. Альмейде на стол ложится заключение трёх врачей о том, что адмирал Кальдмеер повредился рассудком и не представляет сейчас ни малейшего интереса. Никто не знает, будет ли когда-нибудь представлять. Золотом и угрозами можно добиться многого. Сам Ротгер приходит поздно, заполночь. Отпускает охрану, что стоит у дверей новой камеры Кальдмеера – а по-простому, лучшей спальни в доме. Садится на пол у постели. Та белеет в лунном свете ледяным полем. Лицо Кальдмеера почти не выделяется на её фоне. Кальдмеер не спит, лежит, смотрит в потолок. Там нет ничего интересного, лучше б в окно. Там хотя бы бегут тени облаков. То одно закроет яркий месяц, то другое. Ротгер сидит молча – сам не знает сколько. – Вы выиграли, – наконец говорит он. Голос хрипит после долгого молчания. Отвечает ему тишина. И только когда он уже устает ждать, голос шелестит: – Что достается победителю? Жизнь? – Проигравший, – смеётся Вальдес. – А жизнь как получится.