Poussière

      Пыль. Что же это такое? Серебристая, пушистая она хоть на долю минуты задерживается на различных поверхностях, будь то дом или улица. Пыль — это скопление мельчайших твёрдых тел, различного происхождения, что зависит от хозяина, от него же зависит и её количество в доме: окруженном заботой её найти будет очень и очень сложно, почти не возможно, разве что на старинных вещичках, дорогих сердцу, с которых этот самый ангельский сор бережно сдувают. Бывает, что пыль мягким толстым одеялом укутывает вещи, погружая дом в своеобразный долгий сон, от которого проснуться труднее, чем это может казаться.

Но, только ли интерьер поглощает эта серая масса?..

      «Пыльные» дети. Это словосочетание часто крутилось в голове обеих малышек семьи Дарк-Леннон. Естественно, даже в силу своего малого возраста, обе понимали, что это значит. Забытые, ненужные они обязаны существовать лишь ради восхваления своих родителей. Они обязаны трудиться не покладая рук, чтобы ими гордились, чтобы ими могли похвастаться в своих кругах. Все их знания, все их умения должны быть на максимуме, иначе…       Иначе с «пыльных» детей смахнут пыль. Жестким, больным ударом по нежному лицу с испуганными зелёными глазками, становящимися тут же влажными. Только тогда возможно убрать этот многолетний налёт, на который никто не обращал внимание. Столь едкий мусор всегда даёт о себе знать: и вот на дощатом полу появятся первые капли, крупные и горькие, они, наконец, смочат пол. За ними градом упадут ещё — от боли, безысходности, страха, несправедливости, окружающих их каждый божий день. Затем пол снова станет адски-грязным. Вместе с этими отчаянными слезами на него плеснётся алая горячая кровь, которую остановить в одиночку будет неимоверно трудно…       Но ведь они не одни? Они всегда были друг и друга. Всегда готовы были защитить от неожиданной нападки матери или отца. Всегда готовы получить удар вместо сестры. Неважно, сколько это будет продолжаться; неважно, насколько болезненными будут последствия — главное, чтобы одна из них осталась в безопасности. Главное, чтобы после всего на светлом очаровательном личике, таком родном, снова засияла улыбка, которая будет ярче всего, что существует в этом бренном, обречённом для них, мире. Это и есть тот закон, по которому они жили. Никто никогда его не произносил — но это был долг. Долг друг другу.       Маленький школьный потрёпанный портфель с тихим шумом упал на деревянный пол прихожей. За ним последовал усталый вздох. Снова. Она снова в этом гребенном аду. В доме, который она ненавидит ещё сильнее, чем классную комнату, заполненную крысами, которых следует назвать «одноклассники». Сняв дорогие туфельки, немного замаранные, девочка ступает белыми гольфами на пушистый коврик. Если дорогая мама увидит столь непотребный ужас — вечер явно пройдёт с криками. Нужно бы поскорее схватить их и бежать в комнату, чтобы закрыться там и больше никогда-никогда не выходить куда-либо — подальше от этого всего; но черноволосая лишь измученно подходит к стене, врезаясь в неё лбом. Снова вздох, но на этот раз намного тяжелее, чем был до этого. Невозможно. Невозможно даже идти — ноги сводит уже неделю от ожогов, оставленных сигаретами в порыве злости. Ходить невыносимо больно, а уж что говорить о беге. В голове давно поселился гулкий ветер, выгоняющий все мысли прочь, все, кроме одной — найти еды. Сколько дней прошло с того момента, как последняя крошка попала ей в рот? День? Три? Она не помнит. В воспоминаниях лишь головокружение от разбитой тарелки, ранящих осколках, на которых, кажется, надолго сохранились её «остатки». Интересно, куда любимая мама спрятала это от отца?.. Взгляд изумрудных глаз падает на пол: на привычном месте нет стоптанных сестринских туфелек, похоже, она задерживается в школе. Или где-нибудь ещё. С недавних пор она опасается находиться дома до прихода сестры, вероятно, произошло что-то такое, что ей пришлось скрыть даже от самого близкого ей человека. Малышка не винит её: в конце концов, когда-то она вырастет, и ей придётся заботиться о себе самой, защитить себя и других.       Она снова прикрыла глаза. Перед ними встала картина — её и сестры. Милая, дорогая Алекс с распущенными золотистыми локонами, так приятно вьющимися на прохладном ветерке. В них уютно запутались яркие полевые цветы, сплётенные в венок. На блондинке тонкое белое кружевное платьице, её любимое. Алексис своей хрупкой ручкой, на которой зажили все ранки, держит её — её младшую сестру. И улыбается, так, как делала всегда — ласково, любяще, так, как никто никогда не смотрел. Её бледные ноги зарыты в росистую густую траву, от неё так приятно веет свежестью и покоем. Девочка знает точно — Алекс ведёт её туда, где больше не будет угроз, где не будет этих мразей, к которым она питает столь жгучую ненависть. Да, это именно то, чего она хочет. Спокойствия. И она должна обрести его.

Она и её солнце.

      Но столь мечтательная картина резко пропадает из виду, стоит девочке услышать топот шагов. Сердце сразу сжимается и укатывается куда-то в пятки. Мать или отец? Судя по шагам, тяжёлым и быстрым, в доме находится глава семейства. Тогда тут уже встаёт другой вопрос: трезвый или нет? Если нет, то можно почувствовать краткое родительское тепло — папа часто любил гладить свою обожаемую дочурку по головушке, хвалить за успехи в учебе или игре на скрипке. С ним было приятно обниматься — только небольшая щетина колола румяные щечки девочки, на что она не боялась пожаловаться. Отец лишь растерянно посмеивался и клялся, что больше никогда не обидит дитё таким изъяном. Однако, иногда зеленоглазой всё же приходилось уворачиваться от легко бьющихся бутылок из-под алкоголя, когда она, ней дай Бог, попадалась мужчине на глаза. Хотя, в отличие от матери, тот всегда извинялся. Это вселяло некую надежду на светлое будущее и с ним.       Школьница тут же выпадает из мира грёз, возвращаясь в её суровую реальность. Устремив глаз на дверной проём, соединяющий просторную прихожую с коридором, девчушка замечает незнакомый ей мужской силуэт. Это явно не отец девочки. Резкий запах дешевого одеколона ударяет в нос, лишь доказывая это. Мужчина явно также удивился присутствию ребёнка в квартире, поэтому незамедлительно начал приближаться к девочке. Та взвизгнула от страха, пятясь назад, предчувствуя что-то не хорошее, но тут же врезается в железную входную дверь. Чёрт! Надо было бежать наверх, а не — — Ты кто? — грубый голос прерывает собственную тираду. Девочка что-то мямлит, пытаясь назвать собственное имя, но от страха голос застрял где-то в горле, образую неприятный ком, а слёзы маленькими бусинками стали скапливаться в краешках глаз. Дрожь прокатилась по худенькому телу в тот момент, когда её грубо схватили за измождённую руку и потащили в сторону зала. Ноги свело от боли, и из горла вырвался громкий всхлип с неким взвизгом. Как же это больно!       Её сильно толкают на пол обширной светлой гостиной. Чёлка закрыла кругозор, но она прекрасно знает, к кому в ноги её швырнули. Эти женские ноги не раз с особо острой жестокостью наступали на её слабое тело, прижимая к полу. В такие моменты хотелось поскорее исчезнуть из этого мира навсегда. Неужели все в этом мире такие? — Я ещё раз спрашиваю: кто это? — Дочь моя, разве не видно? — Сухо произносит раздражённый голос. Девочке как никогда знаком этот тон. Эта женщина сейчас находится в полнейшем гневе, что в любой момент готова сорваться хоть на ком угодно. Для неё это не в новинку. — Ты с ума сошла? И когда я должен был узнать об этой малолетней суке-нахлебнице?! Что я ещё о тебе, твою мать, не знаю?! — Кажется, любовник матери тоже был недоволен существованием черноволосой. — Удивительно, что вампирская сущность делает с внешностью, да? Чарует. — Раздался смешок, а затем комнату оглушил язвительный смех. — Чтоб ты знал, у меня две таких «суки», как ты выразился. Боже, милый, ты сегодня — Но её словам не суждено было закончиться. Шлепок. Только в этот момент девочка осмелилась поднять глаза на мать.       Светловолосая девушка выглядела немного ошарашенной. Похоже, она совсем не ожидала получить пощёчину за её слова. Тонкие выщипанные брови неестественно поднялись, широко распахнутые оливковые глаза застряли в одной точке комнаты, зрачок начал быстрыми темпами сужаться до змеиного, а роговица приобрела пурпурный оттенок, в то время как бледная рука потянулась к саднящей розовой щеке. Вторая рука сжалась в кулаке с такой силы, что длинные ногти впились в тыльную сторону ладони. Длинные острые клыки закусили алую нижнюю губу, немного подрагивающую от возмущения. Тут она открыла небольшой ротик, чтобы высказаться, однако её перебил пронзительный хлопок дверью. Молодой человек покинул квартиру. Остались только они двое.       Малышка смотрела в змеиные глаза матери, пристально, боясь ненароком моргнуть или, того хуже, отвести взгляд. Девушка также не отводила взгляда от собственного ребёнка. Но что это был за взгляд. Он манил, вместе с тем невыносимо отпугивал. В нём было что-то пленительно обворожительное, и всё же в глубине читалось это бездушие, эта невыносимая пустота, это отвращение. Она с самого рождения смотрела на неё с презрением. Невозможно было найти хоть каплю любви в это взгляде. Ненависть, ярость, злоба. Это было единственным, что по-настоящему чувствовала Шеннон Дарк-Леннон к этому маленькому существу, к её дочери. — Ты… — Слетело с её губ. Девочка с трудом смогла проглотить вязкую слюну, горло оставалось сухим. Руки начинали холодеть. — Как ты смеешь смотреть на меня?! Ты, тупой кусок мусора, хочешь что-то сказать — говори, блядина! — Её голос становился всё громче и истеричнее. Похоже, сил сдерживать омерзения больше не было. Утончённая рука одним привычным движением залезла в копну длинных волос, цвета вороньего пера, и нещадно схватила, оттаскивая в сторону кресла. Однажды она точно пробьет его резную ручку головой девочки, но когда это ещё будет.? — Что молчишь?! Ой, только не говори, что ты реально язык от страха проглотила, Найфи! Я же твоя мамочка, а? Милая, моя хорошая, сволочь! — Аккуратную ручку испачкала багряная струйка крови, вытекающая из искалеченного носика малышки. Найфи сожмурила глаза от боли до белых пятен. Казалось, мать хочет отбить ей, таким образом, её аккуратненький нос, чтобы она не смогла больше вдыхать этот запах ржавчины.       Покалеченные руки вцепились в белоснежное кресло в крапинку, замедляя удары. Мать с упором начала давать на голову, и та постепенно поддавалась из-за боязни сломать хрупкую шейку, на которой оставались вдавленные следы пальцев. Колени, обклеенные цветными пластырями, упёрлись в каркас мебели. Дело оставалось за малым — дождаться когда вампирша подустанет бить ребёнка и оттолкнуть её, а потом молниеносным движением добраться до комнаты, а там уж дождаться прихода кого-либо из домочадцев. Нужно только вытерпеть. Найфи это умеет, она сильная, ей не впервой…

      Один.

      Два.

      Вперёд! Даже такого слабого толчка хватило, чтобы хоть на мгновение убрать от себя это чудовище. Женщина, не ожидавшая сопротивления от малыша, освободила пряди, давая долгожданный выход к победе.       Глухие шаги послышались по коридору, бежать в столь поврежденном состоянии и вправду было нелегко. Ноги не слушались, постоянно желая уложить Найфи на пол, но та, прижимаясь к шершавой стене, продолжала с усилием делать шаг за шагом. Главное было добраться до комнаты. Главное…       Тут послышалось шебуршание со стороны зала: похоже, мать отошла от неожиданного бунта дочери и собиралась вернуть её на прежнее место. Нет! На лице девочки появилась самодовольная улыбка. Нет! Ни за что! Не сегодня уж точно! Она уже смогла оттолкнуть её. Она сможет и снова. Она докажет ей, чего она стоит! Она не позволит больше так с ней обращаться. Ни с ней, ни с милой Алекс. Они смогут выгнать её из этого гнезда. Они смогут сделать это домом. Главное не сдаваться и всё получится…

      Грохот.

      Крик.

      Визг.

      Боль.

      Ногти болезненно проезжаются по полу, оставляя четыре светлые полоски. Спину охватывает смертельное жжение, словно тысячи горячих камней были в неё запущены. Перед глазами всё снова расплывается, но рука тянется, чтобы хоть на малое расстояние продвинуть тело к месту защиты. Ещё раз. И ещё раз. Ещё немного. Осталось совсем чуть-чуть.       Из-за боли девочка не замечает, прокатившийся рядом с нею, железный предмет. Он оставил небольшую влажную полосу, над которой поднимается волнами пар. Она не слышит, как родитель всё ближе и ближе подбирается к ней, ловким движением хватая нагретый до кипения чайник. Подцепляя ногой, женщина грубо переворачивает девочку на спину, освещая её лицо. Покрасневшее, оно было всё измазано в собственной крови, не имело больше ничего общего с той хорошенькой мордочкой, а на щеках виднелись мокрые дорожки слез. Зелёные глаза, до этого сверкавшие какой-то слепой надеждой, начали заметно тускнеть, отчего взгляд казался безжизненным. Словно что-то внутри наконец-то умерло. Зубы закусили нижнюю губу, не давая ещё одному выкрику совершиться. Но он совершился.

Удар.

      Девочка чувствует, словно все её внутренние органы разом выходят изо рта. Словно её живот всей силой пытаются вдавить в позвоночник, чтобы сравнять её с плоскостью. Ещё один.       Из её уст выходит лишь одно слова.

«Мама!»

Удар?

      Женщина замедляется, с удивлением смотря на ребёнка. Её нога так и не достигает положенной цели. По ушам больно резануло это слово, не давая покоя. Что-то внутри хотело откликнуться на это простое, незамысловатое слово, но такое чужое для всех в этом аду. Что-то из прошлого. Что-то из счастливого.       Шеннон медленно наклоняется к ребёнку, с особой нежностью убирая мешавшуюся чёлку с правой части лица. Затем она аккуратно проводит по лбу дочки, поглаживая голову, смахивая прядки волос. Останавливая свою руку на щеке, девушка прижимает свои пухленькие губки к лбу малышки, оставляя на нём невесомый поцелуй. Её последний. — Найфи, — она зовёт ребёнка, но та лишь поднимает на неё печальные глаза. — Милая моя девочка. Тебе так больно? Мне тоже больно. Мне всегда больно из-за тебя понимаешь? Ты — моё проклятие. Всё это происходит со мной из-за тебя, солнце. — Найфи хочется взвыть от отчаянья. Всё, что она приносит — это чёртово горе в семью. Вся её боль — её вина. — Ты мой шрам. — Голос женщины внезапно леденеет, и она вцепляется в щеку девочки, вжимаясь в неё ногтями до покраснений. — А я стану твоим.       Чайник медленно наклоняется в левой руке женщины. Струйка кипятка моментально выливается из сосуда, несясь прямо на лицо ребёнка.

Дом оглушил пронзительный вопль.

***

      По коридорам пронеслась пара человек: молодая блондинка и черноволосый мужчина в возрасте. На второго был накинут белый халат, с которого свисал именной бейдж: «Кристофер Дарк-Леннон, главврач». Оба с бледными лицами залетели в одну из одиночных палат, громко хлопая дверью.       Палата была небольшой, но светлой за счёт большого окна, выходящего на самый центр Тембриджа. В ней стояло несколько стульев, капельниц и ширма, за которой пряталась кушетка. Зайдя за белоснежную ширму, лицо блондинки побелело ещё сильнее, а ноги тут же подкосились. Если бы не рядом стоявший отец девушки, вовремя подхвативший её, она бы обессилено свалилась на пол. Тот усадил её на стул, давая дрожащими руками стакан воды, чуть ли не проливая его. Кристофер хотел сохранить стойкость хотя бы ради успокоения дочери, но картина, которую скрывала ширма, знатно подвергла его в шок. Женщина, сидевшая всё это время на кушетке, рядом с пациентом, лишь брезгующее сложила руки в замок, громко цыкнув. — Найфи, — не выдержал мужчина, тихо подходя к пациентке, беря её совсем маленькие ручки в ладони. — Ты меня слышишь?       Последовал кивок, после чего девочка повернула оббинтованную голову на голос. Всё лицо девочки было скрыто широкой дорогой шершавых бинтов, под которыми скрывались отвратительные, ужасающие ожоги и несколько швов. Из видимых частей был только опустелый зелёный глаз, глядевший сквозь отца.       Тут по палате раздался громкий всхлип. Блондинка подскочила к кушетке, падая острыми коленями на холодную плитку так, что тонкие очки в белой оправе почти слетели с искажённого гримасой отчаянья лица, обнимая родную сестру, прижимая ближе к себе. Алекс выла от горя, понимая, что произошло, лишь по одному этому взору. Она корила себя за то, что её не было рядом. Горячие слёзы девушки падали на больничную пижаму нежно-синего цвета. Дрожащими руками она сжимала её, не отпуская, даже когда отец попытался оттащить её от малышки. Она не отпускала её, крича и моля о прощении.       Найфи ничего не проронила в ответ. Её взгляд все также был устремлён куда-то в себя, хотя правая рука ласково поглаживала спину родной сестры. — Вы закончили? — Донеслось совсем рядом. Обернувшись, Кристофер наконец заметил Шеннон, сидящую на кушетке. — Что случилось с моим ребёнком?! — Прорычал мужчина, схватывая жену за плечо. Та лишь оголила клыки в насмешливой улыбке. — Твоим ребёнком?! Прошу заметить, мы оба родители этого… — Она прикусила язык, замечая, как лицо Криса становится красным от злости. — Это чудо уронила на себя чайник, пока я была занята работой, верно, дорогая? Комнату настигла громовая тишина. Все устремили взгляд на маленького ребёнка, который только сейчас смог посмотреть на них. — Да. — Глухо донеслось из-под бинтов. Алекс только сейчас смогла отодвинуть от себя девочку, заглянув ей в глаза. — Нет… Нет! Пожалуйста, только не ври! Нет! — Слёзы снова начали собираться в уголках её глаз. — Это я уронила его. Это я… — Смех. — Это я. Это всегда была я. Мамочка тут не причем. Мама любит меня. Мама никогда бы не сделала мне плохо. Ха… Ха-ха…. Это я навредила себе… Это всегда была я…       Черноволосая что-то ещё бубнила в плечо сестры, пока Алекс обхватывала ребёнка, прижимая к сердцу, пытаясь успокоиться…