Заживёт

      Союз проснулся, когда за окном уже начало вечереть. Ему действительно стало лучше, только он не совсем понимал, почему. Русскому снился странный сон, обычно после такого он ещё долго приходит в себя, стараясь наладить связь с реальностью. Долго оставаться под впечатлением от грёз не хотелось, поэтому Сов как можно скорее раскутался, хоть и сил не было подавно. Дома опять никого не было кроме них двоих.       Рейх, сидящий на стуле напротив его постели, немного задремал. Он скрестил руки на груди, наклонив голову и немного ссутулившись, видимо, старался согреться во сне. Союз, чьё лицо засветилось от улыбки, подвинулся ближе. Сначала он погладил, а потом уже немного потормошил немца за плечо, стараясь разбудить.       — Ты уснул, что ли? — продолжая улыбаться, шептал социалист.       Рейх, чуть хмурый, слегка дёрнулся. Но поняв, что Союз уже проснулся, оклемался. Он выпрямил спину и потянулся.       — Как ты? Тебе лучше? — говорил немец уже не так сонно.       — Наверное. По крайней мере, температуры нет. — коснувшись лба, Союз не сразу заметил отсутствие озноба и дрожи. Пусть горло по-прежнему жгло, однако от нагнетающей слабости не осталось и следа, что не могло не радовать.       Ариец, придвинувшись ближе, взял его за щёки. По привычке из детства, он коснулся губами его лба, как бы измеряя температуру. Действительно — лоб не был горячим. Температура, такая противная и сжигающая все силы, наконец прошла. Рейх, что уже успел отстраниться, улыбнулся, радуясь тому факту, что другу теперь хотя бы немного, но стало лучше. Союз, слегка ошарашенный, сидел в недоумении. Не до конца осознавая, что сейчас произошло, он пальцами коснулся лба. Зелёные глаза расширились, а щёки стали красными то ли от вновь накатившего жара, то ли от смущения.       — Прости, я по привычке. — говорил Рейх немного тихо.       — Ничего страшного. — всё так же ошарашенно тараторил Союз, потупив взгляд. Больше он пугался от того факта, что ему понравилось. Его губы были.. такими тёплыми и бархатными. Стало так трепетно в груди. СССР вдруг задумался: «А как Рейх целуется?» — невольно улыбнувшись, Союз мгновенно тряхнул головой, отгоняя от себя навязчивые мечты. Кажется, он уже залез в самые глухие дебри своих мыслей.       — Ну а раз мы оба проснулись, нужно принять таблет.. — Рейх как ни в чём ни бывало поднялся со стула и повернулся к двери, как его тут же перебивают.       — Нет! — почти выкрикнул русский. В посаженном голосе зазвенела паника. — То есть.. да, нужно.       — Я не понимаю, — Союз не сразу обратил внимание как на его слова, так и на его огорчённое лицо. Рейх присел рядом, держа чужую ледяную руку в своей. Омега побледнел от тревоги. — чего ты боишься?       — Ничего. — коротко и сдавленно, проглатывая конец сло́ва, тараторил СССР.       — Тогда почему так реагируешь? — отчаяние на лице Рейха сменилось суровостью.       — Не знаю.       — Ты знаешь, просто говорить не хочешь. — Сов наконец-то перевёл взгляд на него. Такой напуганный и опечаленный он поднял голову, а затем отвернулся, не желая показывать эмоции, что так и хотели публично заявить о себе. СССР выдержал паузу.       — Да, не хочу. У меня на это есть свои причины. — его голос, кажется, задрожал. Сов стал паниковать куда больше.       — Интересно послушать, какие. — Рейх ненавидел недоверие, но почему-то именно с Союзом становился относительно понимающим. Ему не хотелось давить на друга, однако тот момент, когда русский стал бредить чуть ли не в слезах, теперь надолго отпечатался у нациста в памяти — нужно было искоренить проблему, этот страх, иначе Союз не сможет ни вылечиться, ни довериться ему.       — Это было давно, и вспоминать это снова я не хочу. — СССР насупился, начиная раздражаться. — Этого достаточно, чтобы погасить твой интерес к моим страхам? — теперь Союз, на примере друга, стал разговаривать с наездом. Кто ж знал, что прошлое так влияет на него?       — Достаточно. — удручённо выдохнул немец, хотя желание узнать о чужих скелетах в шкафу отнюдь не покидало его. — Тогда вместо таблеток будешь выпивать растворы, микстуры и сиропы. Буду растворять тебе жаропонижающее и обезболивающее в горячей воде, глядишь, и горло вылечим быстро.       — Вот на это я согласен. — Союз на удивление достаточно быстро оживился, воспоминания растворились, словно туман, и он, кажется, успокоился. Всё, что угодно, лишь бы не напоминания о прошлом. Немец добро кивнул ему. — Может чай попьём?       — С удовольствием. — нацист ухмыльнулся, мысленно радуясь, что Союз хоть на что-то согласился. Нельзя давать осложнениям зелёный свет.

***

      — Разве нельзя обойтись без него? — завёрнутый в плед, как в кокон, томно говорил Союз. До этого Рейх сказал, что не выпустит его из спальни, пока тот не закутается во что-нибудь тёплое.       — Нельзя. Не хватало ещё, чтобы ты замёрз. — процедил Рейх, а затем повернулся к кухонному столу, разливая кипяток в чашки.       — Как скажешь. — выдохнул он. — Что там с чаем?       — Почти заварился. Напомни, сколько ложек сахара положить? — он обернулся на Союза. — Или ты без него пьёшь? — проклиная свою плохую память, продолжал спрашивать немец.       — Полторы, как обычно. — ровно ответил социалист.       Горячий зелёный чай согревал ладони, стоило взять кружку с ним в руки. Тёплый свет лампы, тихая улица, вкусный чай — Сов и Рейх настолько расслабились, что, кажется, выпали из реальности на какое-то время. Они непринуждённо общались, с таким теплом и спокойствием, и никто не мешал им. Они не знали, сколько часов прошло за их беседами на кухне. Их, по правде говоря, не особо это волновало. Союз, охмурённый тихим и хриплым голосом немца, всё больше понимал, как ему хорошо рядом с ним. Не только препараты лечили его от ангины — было достаточно лишь присутствия Рейха рядом, и социалист мог быстрее оправиться. Нацист словно помогал ему не киснуть в пустой квартире, наедине с болезнью и своими мыслями. Мгновение ока — ариец уже сидел рядом с СССР, лишь слегка грея его и изредка поправляя плед на его плечах. Союзу было очень хорошо с ним. И Рейх был одним из немногих, с кем он чувствовал себя в безопасности. Тревога испарялась за одно мгновение, мысли не загоняли в угол, энергия расцветала внутри. Просыпалась сильная симпатия. Настолько близки они стали с приходом осени, хотя на деле были таковыми всегда — просто сейчас открылись друг другу чуть ли не целиком и полностью.       Союз не любил религию и веру во что-то сверхъестественное, но с появлением немца в его жизни стал верить в родственные души. Человек, что пожизненно предназначен лишь тебе, а ты — ему. Вы чувствуете друг друга без лишних жестов и слов. Разве не здорово?       — Может будешь жить у меня, пока я не вылечусь? — промолвил Союз как-то неуверенно, осторожно, но с такой искренностью. Было видно, русский доверился ему, пусть и не сразу. Настолько они оба погрузились друг в друга, что и не заметили, как расчувствовались. Эмоции распалились в голосе. СССР не помнит, когда он последний раз с кем-то так откровенничал.       — С удовольствием. — нацист сильно осчастливился где-то в глубине души. — Буду за тобой приглядывать. Как я уже понял, тебя вряд ли можно оставить одного.       Совет лишь посмеялся, радуясь, что у них появилась очередная возможность побыть вместе. Он сделал последний глоток и опустошил кружку.       — Надеюсь, ты не забыл про книгу. — ехидно улыбнулся русский.       — Спрашиваешь ещё. Пойдём. — осторожно встав со стула, Рейх положил тёплые руки ему на плечи. Ничто так не согревало Совета, как его касания.       Они прочитали уже половину книги. Сидев часами в объятиях, они не замечали, как быстро шло время. Их не заботил мир вокруг — внимание было сконцентрировано лишь на них самих. Однако, трудно им было признать, что они нравятся друг другу. Не признавались в этом даже сами себе, что говорить о других.       — Не убирай руку. — молвил Союз, находясь в его объятиях. Рейх улыбнулся шире и, кажется, покраснел — полумрак в комнате никому не позволял увидеть его румяные щёки. Немец снова накрыл чужую руку своей, и душевное спокойствие снова растеклось по телу. Им обоим нравилось это, пусть они и понимали, что обычные друзья так себя не ведут. К Совету не сразу придёт осознание, что в нём проснулась искренняя любовь. Такая настоящая и трепетная, она вызывает тревогу и яркий румянец на лице. Они знакомы не так давно, но успели так сильно привязаться друг к другу, а главное — полюбить.       Союз, столь расслабленный и окружённый заботой, вновь задремал, пока Рейх дочитывал книгу в одиночестве. Ему немного взгрустнулось — любовь нельзя показывать так спонтанно, надо держаться, однако, сердце изнывало от любви к нему. Немец и сам поверить не мог, что после горького опыта с женой сможет полюбить снова. Он благодарил судьбу, что они познакомились, пусть и поладили не сразу. Рейх погладил его горячую щёку большим пальцем, вновь поцеловав лоб.       — Дядь Рейх, здравствуйт.. — радостно хотела было сказать Беларусь. Альфа совсем забыл, что к вечеру придут дети, но из-за того, что был увлечён любимым другом, даже не услышал, как они вошли в дом.       — Тс-с.. — приставив указательный палец к губам, шикнул нацист и мягко улыбнулся.       Затем он показал пальцем на их отца, как бы намекая, что им лучше не шуметь. Дети закивали и постарались как можно тише снять с себя будто назло шуршащие куртки. Рейх взглядом проводил их в детскую, как вдруг один из детей жестом руки позвал мужчину к себе. Комната детей, на его взгляд, была приятной даже для взрослого: нежно-зелёные обои, что радовали глаз, бежевая мебель, две двухъярусные кровати друг напротив друга, и у каждого ребёнка был свой письменный стол с такими же бежевыми стульями. Взгляд зацепился на ярких блестящих наклейках с разными животными и героями фильмов, наклеенных невпопад, что, по всей видимости, дети старательно клеили на шкафы и тумбочки, дабы украсить их общую комнату. У кого-то стол был аккуратным, с уложенными в стопку тетрадями и учебниками, у кого-то — немного в беспорядке, зато с фигурками, которые они с отцом когда-то давно покупали в уличном ларьке на полках. Недалеко от двери находился большой шкаф для одежды, кажись, с гардеробом у детей было всё более чем в порядке. Скромно и со вкусом. В пустом углу комнаты немец также заметил старое кресло, на котором лежала пара старых игрушек, выигранных в тире. У детей, кажется, есть всё, что они только пожелают. Союз действительно любил их, тратил последние силы на работе для того, чтобы купить им то, что они так долго просили. Благо, дети не наглели и просили совсем немного — им пришлось рано вырасти, чтобы понять, что после переезда в новый дом денег на их нужды не всегда хватает. Однако, Сов всё равно обеспечивал своих чад всем, чем им хотелось. И дети ценили это.       — Как там папа? — спросил Украина.       — Ему лучше? — вдогонку сказал Каз.       — А когда он выздоровеет? — подхватил младший.       Рейх немного опешил. Так много вопросов, что он не успевал отвечать на каждый сразу. Теперь он лишь частично мог представить, как Союзу нелегко управляться с четырьмя детьми изо дня в день.       — Папа скоро пойдёт на поправку. Ему уже лучше. — было приятно тут же увидеть на лицах детей искренние и такие яркие улыбки. Их напряжение успело испариться.

***

      — Хотите порисовать с нами, дядь Рейх? — спросила Беларусь, усаживаясь на пол, раскладывая рядом цветные фломастеры и листы из альбома. Дети уселись в круг.       — Хочу конечно. — улыбнулся немец, садясь рядом. Мальчики немного подвинулись, пуская старшего в круг, ближе к листам и фломастерам. — Что хотите порисовать?       — Давайте нарисуем мотоцикл.. или машины!? — радостно воскликнул Украина.       — А давайте. — улыбнулся старший. Все молча разобрали карандаши и фломастеры из пенала и стали творить.       Не все сразу обратили внимание на то, как искусно и умело Рейх рисовал синий спортбайк — начал с водительского сидения, а закончил на колёсах и руле. Он мастерски прорисовывал каждую его деталь, пока дети, бросив карандаши в сторону, завороженно наблюдали за тем, как чёрный фломастер скользил по листу, вырисовывая красивый мотоцикл. Все 10 минут мальчики восторженно охали, шёпотом говоря старшему комплименты.       — Вы так красиво рисуете! — восхищённо сказал украинец, пока все остальные продолжали любоваться рисунком.       — Да! Вы художник? — так же радостно спросил Росс.       — Не сказал бы. Мне просто нравится рисовать. — смущённо отмахивался Рейх, улыбаясь.       — А Вы сможете нарисовать птеродактиля.. или тиранозавра? — оживлённо сказал Казахстан.       — Постараюсь. — радушно ответил Рейх, беря в руки чистый лист, пока дети замерли словно в ожидании чуда.       Медленно вырисовывались массивные когтистые лапы, длинный хвост, широкая пасть и много-много маленьких, но острых зубов. Тиранозавр был готов. Теперь рядом уже появлялись очертания летающего ящера, его вытянутая, как у пеликана, клювообразная морда, большие крылья с коготочками на сгибе, маленькие задние лапки и зоркие глаза. Дети, наблюдая за Рейхом, чуть ли не прыгали от восторга. Настолько им нравился сам процесс и результат.       — Сможете нарисовать сад? — спросила Беларусь.       — Или оленя в лесу. — поддержал Росс.       — Без проблем. — по-прежнему улыбаясь, отвечал старший.       От детей поступало всё больше и больше просьб и пожеланий того, что они хотели бы видеть на листах, которые вот-вот закончатся, ведь уже больше половины из них было изрисовано и разобрано по стопочкам каждого из ребят. Рейх с течением времени понемногу уставал рисовать, но ради детей близкого человека ему не было жалко сил. У мальчишек явно поднялось настроение, пока они проводили своё свободное время в компании старшего.

***

      — Нарисовать бы папу.. — тихо сказал Россия, и его детское лицо мгновенно украсила улыбка. — Мне кажется, ему будет приятно, когда мы покажем ему всё это.       Все закивали, пока Рейх молча улыбался. У кого-то получалось не совсем ровно, у кого-то не заладилось с выбором цветов. Но все до единого рисовали от души. В этой комнате не было человека, который не относился бы к Союзу с теплом и любовью.       — На самом деле, папа так много рассказывал о Вас. — сказал младший.       — Правда? — Рейх тут же отвлёкся от рисования, положив карандаш в сторону. Он был весь во внимании.       — Он постоянно говорил, что Вы очень хороший. — вдруг сказала Беларусь.       — И красивый. — вслед сестре сказал украинец. После его слов Рейх немного растерялся, но, тем не менее, виду не подавал.       — Папа так изменился с того момента, как вы познакомились. — с тёплым осадком на сердце, как-то облегчённо сказал казах, который одним из первых заметил изменения в самочувствии отца.       — Да. Он даже уставать стал меньше. Бодрый стал, весёлый. — продолжила беларуска.       — Приятно слышать. — засиял Рейх, от смущения чуть поджав плечи. Не думал он, что Союз всё это время действительно был такого мнения о нём. Душа затрепетала от счастья. — И ваш папа ничем не хуже. Знали бы вы, как сильно он вас любит. — тепло улыбнулся детям старший.       Похоже, светлые впечатления от этого дня останутся у всех в сердцах ещё надолго. Все обратно приступили к рисункам, внося в них свои последние штрихи. Незаметно пролетели полчаса, которые они провели в уютной тишине.       — А что это тут делают мои художники? — оперевшись о дверной проём, мягко произнёс Союз, улыбнувшись и скрестив руки на груди. Все радостно обернулись на него, узнав родной голос.       — Папа! — почти хором воскликнули дети и толпой помчались к отцу, чуть ли не сваливая его с ног, на что тот лишь с нежной улыбкой обнял их. Следом подошёл и Рейх, одарив болеющего тёплым взглядом. Когда дети наконец отпустили его, старшие смогли отойти в сторону.       — Как себя чувствуешь?       — Немного лучше. — почесав шею, сказал русский. Наверное, так долго нацист ещё никогда не улыбался. Никогда не улыбался так искренне и нежно, как сейчас. Дети перебили их.       — Папа, а мы тебя рисовали. — улыбнулся Россия.       — Покажете? — награждая деток заинтересованным взглядом, улыбнулся русский.       Дети метнулись к той огромной стопке листов на полу, что лежали вразнобой, и принялись показывать отцу чуть ли не каждый их рисунок. Многодетный отец наглядеться не мог на старания детей. Но когда очередь дошла до Рейха, Совет приятно удивился, растерялся, увидев себя на листе. И правда ведь — ариец нарисовал его таким красивым, таким солнечным и лучезарным, каким немец всегда видел его со стороны. Его ещё никто и никогда не рисовал, тем более так изящно и с любовью. Можно сказать, это было почти что подарком. Из-за света люстры Рейх смог поймать на его лице милое смущение.       — Можно я заберу это..? — застеснялся Союз.       — Да. — немец только радостно показал клыки.       Сказав что-то невнятное, он склонил голову, прижимая лист к груди. Союз, такой засмущавшийся, медленно развернулся к другу спиной и ушёл к себе. Он сел на кровать, но уже с трепетной улыбкой на лице, стоило ему остаться наедине с собой. Он не знал, что Рейх умел настолько красиво рисовать.       — Тебе нравится? — прямо над ухом прошептал недавно пришедший немец.       СССР в спешке обернулся на него, совсем не ожидая, что Рейх так быстро появится. Кивнул, немного замявшись, а потом расплылся в ухмылке. Тот лишь присел рядом, намереваясь дать ему очередной сладкий сироп от ангины.

***

      Шло время, Союз слушался его, следовал всем его рекомендациям, и они медленно, но верно приближались к выздоровлению русского. Рейх оберегал его, подобно телохранителю, заботился. А СССР был только рад. Сейчас они молча сидели в гостиной, занимаясь кто чем — социалист заполнял документы на ноутбуке, из-за затянувшегося больничного ему пришлось перейти на работу из дома, дабы не потерять стабильный заработок; Рейх читал очередную книгу, выбранную из маленькой «библиотеки» русского — он уже подмечал, что Совета интересует далеко не классика, а скорее, какие-то трагичные произведения, по сюжету переплетающиеся с психологией и драмой. И, по правде говоря, он разделял его вкусы. Немец аккуратно положил бумажную закладку между страниц и захлопнул книгу, намереваясь дочитать её чуть позже. Альфа подошёл к книжному шкафу — «Облачный атлас» - Митчелл Дэвид, «Обломов» - Гончаров, «Зелёная миля» - Стивен Кинг, Стихи Цветаевой... у русского был великолепный вкус. Рейх, мечтательно вздохнувший, вдруг наткнулся на книгу потолще — «Самоучитель немецкого языка для начинающих, 2-е издание.», а рядом ещё книга «Всё о немецкой культуре». Судя по другим изрядно потёртым книгам, эти были куплены совсем недавно, может даже, этой осенью. Союз и впрямь интересуется их народом, страной? Это не могло не растрогать, не порадовать. Блаженство окутало мужчину, словно солнце за окном, бьющее в глаза, проникало сквозь каждую клеточку тела.       — Союз. — позвал его немец, видя, что тот совсем погрузился в работу.       — Я почти закончил, подожди немного. — сказал он мягко, не отрываясь от экрана ноутбука.       — Тебе правда нравится наша страна? — он положил на рабочий стол книгу почти что рядом с ноутбуком, открыв разворот с её содержанием.       Союз оторопел. Безусловно, он уважал и восхищался страной человека, которого тайно любил, пусть ещё пока и не понял этого. Его приятно поражала их культура, менталитет, характер народа, их праздники и, разумеется, этот невообразимо прекрасный язык. До чего же ему нравился их акцент, слова и расстановка. Союз слушал бы его родной язык часами, не отвлекаясь. Ему и самому хотелось выучить его, стать ближе к Рейху, узнать, чем он жил в детстве, пока не переехал в Москву вместе с семьёй. Жизнь и обычаи немцев в пределах их страны были такими же интересными и сказочными, как в России. Совет знал о многих культурах из других стран, но именно Германия зацепила его.       — Правда. — на его полном спокойствия и уверенности лице сияла мягкая улыбка.       — Что насчёт словаря? — всё это несомненно льстило художнику, и он не переставал влюбляться в друга лишь больше.       — На самом деле, я очень хило владею немецким. — стушевался Сов.       — Не скромничай, — садясь рядом, Рейх прикрыл книгу, — Попробуй сказать что-нибудь простое. Не бойся. — на последнем слове он нежно взглянул на него. Такие жесты не могли не придать уверенности социалисту, пусть он и волновался по-прежнему, словно ему вот-вот нужно было выходить на сцену.       — Hallo, mein lieber Freund. — протараторил Союз на ломаном немецком, а потом ему стало стыдно. Совсем акцент не чувствует, Рейху не понравится это.       Альфа тихо посмеялся, умиляясь попыткам друга сказать что-то с правильным акцентом. Тем не менее, Совет старался именно для него, что не могло не радовать. — Я же говорил. — уже как-то обиженно сказал Сов, отворачиваясь к ноутбуку.       — Скажи ещё раз. — задорно показывая клыки, просил Рейх.       — Зачем? — не отворачиваясь от экрана, продолжая что-то печатать, бегая глазами по клавишам, Союз насупился.       — Скажи, bitte.       — Не буду.       Рейх долго уговаривал его, стараясь обратить на себя внимание. Но когда его когтистые пальцы коснулись чужой талии, вольно ощупывая мягкий тёмно-зелёный свитер, и развернули Союза лицом к нацисту, тот не смог более делать вид, что занят. СССР вспыхнул — приятная дрожь пробежалась по спине, а кровь медленно приливала к боку, за который его сейчас крепко держал Рейх.       — Что ты делаешь? — смущённо хотел сказать Союз, как вдруг мужчина нагнулся к нему, и начал шептать:       — Неужели ты ещё не понял, что мне понравилось? Достаточно подтянуть произношение, и, считай, разговариваешь уже как немец. — горячее дыхание опалило тонкую шею. — Понял?       — Угу. — единственное, что ему удалось выдавить из себя. Он продолжал ошарашенно таращиться на немца, замерев, пока тот лишь мило усмехнулся. Он положил свою руку поверх чужой, и было непонятно — то ли он хотел отстранить её, то ли наоборот подольше оставить на себе. Рейх сегодня был каким-то чересчур игривым, Совету казалось, что границы между ними медленно стирались.       — «Бред, мы не можем быть вместе. У него уже есть семья. Ему не нужен кто-то ещё. Зачем тогда всё это?» — у русского в жизни язык не повернётся спросить напрямую о чём-то подобном. Он до последнего будет избегать разговоров о любви и чувствах, ведь знал, что сделают больно только ему, если он только попробует довериться человеку. Он изначально дал себе установку, что больше никому и никогда не откроется, считал, что искренних чувств нет и никогда не было. Союз не знал другой жизни, не знал других чувств и людей. Поневоле судил людей, опираясь на опыт прошлого. Подсознательно он видел в Рейхе своего спутника, но запрещал себе даже думать о том, чтобы открыто проявлять к нему чувства. И это не могло не ранить его. Мысли о том, что любовь исходит только с его стороны, сжигали сердце дотла. СССР попросту ненавидел себя за свои чувства. По сей день он отрицал, что касания немца нравятся ему до безумия, до потемнения в глазах. И сейчас, когда горячая рука лежала на его талии, он дрожал от переизбытка эмоций. Рейх вряд ли догадывался, что Союз настолько чувствителен даже к простым словам. — «Он просто играется. Он несерьёзно. Ему не нужен я, не нужен как и им всем.»       — Не нервничай. — свободной рукой немец закрыл ноутбук Союза. — Думаю, нам стоит немного прогуляться.       Совет медленно возвращался в привычное состояние спокойствия, и мысли о небольшой прогулке смогли приподнять ему настроение. Да, ему и правда стоило хоть немного отвлечься от работы и развеяться. В конце концов, он долго болел, и свежий воздух в компании друга ему точно не помешает.       Они стали собираться на улицу. Пока Рейх завязывал шнурки на чёрных берцах, Союз причёсывался у зеркала, уже одетый в тёплое зимнее пальто. Заперев входную дверь, русский ещё раз проверил, хорошо ли на нём сидит чёрный вязаный шарф.       Холодный ветер ударил в лицо. Они 2 месяца пробыли практически наедине друг с другом, совсем не боясь конца встречи, не боясь того, что им опять нужно будет расставаться и идти по домам. На удивление, они быстро ужились вместе, буквально с первого дня больничного. Лишь сейчас они оба заметили то, как быстро пролетели 2 месяца, пока они были вместе.       Осень незаметно прошла — зима прогнала её, не оставив и следа от серых улиц и слякоти. Город укутали снежные ковры, свежий мороз покалывал щёки, синицы на голых ветвях изредка насвистывали что-то, явно пытаясь согреться. В домах стало теплее, пылающие семейные очаги лишь больше разгорелись. В дом после мороза, обдувающего куртки северным ветром, стало приходить куда приятнее. Союз и Рейх впервые за долгое время после больничного вышли прогуляться. Совет обрадовался пушистой и белой зиме, хотя не особо любил «серые времена года». Пасмурное небо, снегопад — погода была лучше некуда. Декабрь обещает быть тёплым.       — М-да.. да я всю осень проспал. — поправив шапку, сказал Сов, — Да и чёрт с ним, всё равно никогда не любил её. — Рейх, смотря себе под ноги, хмыкнул.       Они долго шли по тропам, снег скрипел под ногами, им было хорошо — всё складывалось как нельзя лучше. Союз, хитро прищурившись, остановился на середине пути рядом с пушистыми ветвями пихты. Он спрятался за хвоей, тихо посмеиваясь. Рейх только потом понял, что блуждает по парку один. Голубые глаза забегали по окрестностям. По вытоптанной дороге он быстрым шагом возвратился назад, остановившись у скопившихся рядом хвойных деревьев. Нацист уже как-то встревоженно стал звать его, боясь, что его друг опять нарвался на какие-то проблемы. Стоило ему выкрикнуть имя, как из-за пихты выбегает Сов, хватая ближайшую колючую ветку, дёргая её на себя. Снег будто лавиной осыпался на Рейха, оставаясь на козырьке его фуражки, плечах, спине и шее. Ласковый смех, что приятно грел уши, зазвенел в парке.       — Бессовестный.. — немец не стал двигаться с места, а его коварную улыбку было едва видно. Он набросился на социалиста, сваливая его в сугроб, смеясь теперь не меньше, чем его любимый друг. Они резвились на снегу — по-детски, наивно, но так по-настоящему. Рейх тискал его, посыпая снегом, не давая вырваться из своих объятий.       — Рейх, хватит! Щекотно! — не переставал хохотать Совет. — Прекращай!       Редко нацист видел такую искреннюю улыбку у него на лице. Не хотелось отпускать его ни на секунду.

***

      Найдя пустую лавочку в кристально белом от снега парке, они приземлились туда, невольно тесно прижимаясь друг к другу. До сих пор их волосы и щёки были в снегу, как и они сами.       — Приглашаю Вас в кафе, Милорд. — игриво любезничал Рейх, протягивая Союзу пышную, но совсем крохотную веточку хвои. Омега радушно принял подарок.       — Приму Ваш широкий жест, пожалуй. — не успел сказать СССР, как они оба захохотали по второму кругу. Действительно ли за шуточными прозвищами ничего не таилось?       Кофейня, по всей видимости, уже ждала их с теплом.