Время сжигать мосты

                    ИноШикаЧо. Нерушимое, незыблемое, вечное, существующее в Конохе десятилетия. То, в чём никто и никогда не усомнится — связь поколений, не крови: нерушимой клятвы, связавшей три клана. Они впитали её в себя, вплели в чакру, и порой кажется — не могут существовать иначе. Говорят, что семью не выбирают, но у Шикамару нет причин противиться этому выбору, сделанному за него много лет назад. Он любит свою команду. Порой, даже больше, чем любит родную мать и, возможно, даже больше, чем любит жену.       Каждая встреча десятой команды — отдушина, возможность не притворяться слишком заинтересованным, когда скучно; снисходительно улыбаться глупым шуткам; подначивать, не думая о последствиях. В его доме всегда слишком шумно: голосит маленький сын, требуя внимания, кричит Темари, возмущаясь, что слишком равнодушен в вопросах воспитания. И только Ино и Чоджи всегда принимают таким, какой есть. Без оговорок, без обид и завышенных ожиданий.       Наверное, это неправильно: ставить друзей выше семьи. Но с каждым годом, что скользит мимо, Шикамару всё больше и больше понимает слова отца о смысле металлических шариков, воткнутых в мочку уха. Ответственность и долг давно въелись под кожу, но порой между Ино, Шикамару и Чоджи проскальзывает что-то ещё, что-то, пугающее своей запретной сладостью, что-то на подсознании, неразборчивое, отдающее болью в солнечном сплетении.       Перекатывая соломинку по рту, Шикамару лежит на крыше дома, прячась от семьи в законный выходной. Ему не хватает свободы, той, что стало так мало в жизни после брака. Свободы снова быть собой, идти туда, куда хочет, говорить то, что хочет. На периферии мелькает знакомый хвост, глаза лениво спускаются вниз, на оживлённую улицу. Можно окликнуть Ино и позвать Чоджи, но Темари это не понравится. Если он поддастся собственным желаниям, дома снова ждёт скандал. Шикамару тяжело вздыхает, провожая Ино глазами: желание идти рядом с ней, просто уютно молчать или слушать последние новости тоскливо тянет под рёбрами.       Она всегда рядом, Ино Яманака, и порой в голове звучит голос отца, затаённая надежда на то, что когда-нибудь ИноШикаЧо раздвинут привычные границы дружбы, укрепят их связь, которая и так одна из самых крепких в деревне. Когда-то это казалось смешным. Когда-то Шикамару противился даже намёкам, но сейчас, глядя на опустевшую улицу, он беззвучно вздыхает, усмехается собственным мыслям.       Ино счастлива с Саем, и, будь у них с Темари всё гладко, слова отца так и остались бы пустыми словами, извлечёнными из памяти. Но жизнь в собственном доме давно стала в тягость, и винить в этом стоит, пожалуй, только себя. За неверно сделанный выбор, за то, что испугался когда-то, предпочёл сделать вид, что Ино — друг, и ничего больше. Теперь их жизнь — это череда редких встреч и ностальгия, щекочущая в носу.       Пять лет после окончания войны. Всего пять лет. Целых пять лет, во время которых всё изменилось. Сегодня они сидят за столом, все вместе, сражавшиеся бок о бок, делившиеся страхом и смелостью, готовые защищать друг друга до последней капли крови. Скорбь давно уступила место смеху, количество бутылок растёт в геометрической прогрессии, улыбки шире, голоса громче.       — Я помню, как ты чуть не умер у меня на руках, — вдруг задумчиво говорит Ино, подпирая ладонью щёку. Шикамару моргает, вопросительно склоняет голову. Она сидит близко, по левую руку от него, дальше Сай что-то обсуждает с Какаши. Темари справа спорит с Тен-Тен о новых видах боевых вееров, а Шикамару вдруг становится тихо.       — Ты тоже это помнишь, да? — Ино смотрит прямо на Шикамару: в глазах пустота, забытая, та, что жила в каждом первое время после войны. Когда страх цеплялся за сны, выплёскивался короткими вспышками паники, скручивал мышцы, заставляя замирать посреди дороги. Страх потерять самых близких. Страх увидеть их смерть и не иметь возможности её предотвратить. У Шикамару таких страхов целая коробка, и она больше чем на половину заполнена Ино. Это совершенно точно неправильно, но кто он такой, чтобы спорить с собственным разумом?       — Помню, — тихо отвечает Шикамару, хотя их воспоминания точно разнятся. В его — глаза, полные ужаса, голос, дрожащий, тщетно пытающийся быть твёрдым, чакра, утекающая сквозь пальцы и сквозь его каналы — в никуда. А ещё — осознание того, что не успел сказать и уже никогда не скажет.       Ино растягивает губы в улыбке, задумчиво кивает и залпом допивает пиво. Поднимается, слегка пошатываясь, не глядя по сторонам, и медленно бредёт к выходу. А он тянется за ней каждой клеточкой, оставаясь сидеть, приросший к месту. Только в груди ноет, ноет отчаянно. Нить между ними натянулась почти до предела, но никогда не порвётся.       Он думает об этом всю ночь, прислушиваясь к дыханию Темари. Думает, сколько всего их связало, и сколько уже никогда не свяжет. Бесшумно выбираясь из кровати, Шикамару подхватывает одежду и выходит из спальни, прямо в темноту сада под оглушительный стрёкот цикад и стук собственного сердца. Вытряхивает из пачки сигарету, чиркает колёсиком старой потёртой зажигалки. Возможно, сейчас Ино стоит так же, смотрит в чёрное небо и чувствует ту же тоску, неясную, горькую.       Шикамару рад за Чоджи, рад за Ино. Только за себя радоваться не получается. Тревожащие мысли и эмоции, слишком несвойственные для привыкшего к логике и точному расчёту разума путают и сбивают с толку. Он знает, что должен чувствовать к друзьям, только с Ино эта установка работает всё меньше. Она живёт в его сердце, и там ей самое место: с рождения, с первого вздоха. Однако сейчас её становится слишком много, и это откровенно пугает.       — Жаль, что ты не можешь поехать с нами. — Темари собирает вещи. Коротко прикрикивает на носящегося по дому Шикадая.       — Мы уже говорили об этом. — Шикамару вздыхает, смотрит на часы — поезд в Суну отходит в пять, а сейчас три. Неделя в тишине и собственных мыслях впервые пугает. В последний месяц он встречает Ино слишком часто, и так же часто пытается избегать, стыдясь эмоций, которые вызывает встреча. Он не имеет на них права, но малодушно прикрывается командным духом. А ещё боится, потому что видит в её глазах отголосок собственных страхов. Только сейчас Шикамару начинает сознавать: он всегда чувствовал её сильнее. Её тревоги и радости, её сомнения и уверенность. Не обращал внимания, не придавал значения, но понимал глубже, чем кого-либо из друзей. Только сейчас чувствует, как много она для него значит и значила все эти годы.       Несправедливо.       Она находит его вечером, когда сад окрашивается солнцем в густой и сочный апельсиновый цвет. Молча садится, вытягивая ноги в траву. Задирает лицо к бледнеющему небу.       — Тебе плохо, — говорит спокойно, не поворачиваясь.       — С чего ты так решила? — хмыкает Шикамару. Последние ласточки проносятся в небе, где-то за деревьями гудит поезд.       — Я всегда чувствую, когда тебе плохо, Нара. — Ино криво усмехается, ложится рядом, закидывает руки за голову, задевая его локтём.       — Чоджи тоже чувствуешь? — Шикамару смотрит вверх, боясь смотреть на неё и надеясь, что голос звучит небрежно.       Пульс ускоряется, сходит с ума при звуке её тихого:       — Нет.       Они молчат. Тишина становится гуще, тени сливаются, скрывают аккуратно постриженные деревья. В небе зажигаются первые звёзды. Ино небрежно потягивается и так же небрежно, будто ненароком, накрывает его ладонь своей. Переплетает пальцы. Шикамару прикрывает глаза, знает — она чувствует дрожь, пронзившую тело. Не внезапную дрожь от чужого прикосновения, иную — покалывающую под кожей, ускоряющую ток крови. Чувствует сбившийся пульс, который предаёт, хотя дыхание всё ещё спокойное, ровное.       — Я тоже часто думаю об этом, — тянет Ино, задумчиво поглаживая его костяшки большим пальцем. — Мы много упустили, да?       — Пожалуй. — Шикамару с трудом разлепляет пересохшие губы. Поворачивает к ней голову — трава тихо шелестит под щекой, царапает кожу.       — Мне так жаль. — Ино тянется к нему, обводит контур челюсти кончиками пальцев.       — Мне тоже, — в тон отвечает Шикамару. Хочется лежать так вечно. Чувствовать биение чужого сердца под кожей, незримо тянуться друг к другу, зная, что где-то там, далеко, быть может, в другой жизни, их судьбы могли бы сложиться иначе. А здесь всё, что есть — незримая, неразрывная связь, инстинкт, ведущий друг к другу. Притупленный обстоятельствами, выбором, другими людьми. То, что передастся дальше, другим поколениям, которые обязательно станут счастливее и смогут разобраться в себе раньше, чем станет слишком поздно.       — Поцелуй меня.       Её голос почти не слышен из-за шума крови в ушах. Шикамару не двигается. Мягкие тени на её лице приходят в движение, когда она опускает ресницы. Будто и не сомневается: ответит.       — Ино, — в его голосе мука. Чистая, неприкрытая, но какой толк в притворстве? Мосты уже вспыхнули, озаряя небо, трещат, посылая снопы искр во тьму.       — Пожалуйста, — шепчет она, открывая глаза. Звёздный свет искрится в слезах, и Шикамару чувствует, как рушатся опоры, и балки летят в воду. Ещё немного, и отступать будет поздно. Отступать уже поздно: думает он отстранённо, когда тянется к ней, касаясь сухим, почти невесомым поцелуем. Ино не двигается, не дышит, только губы чуть заметно дрожат, приоткрываясь. Привстав на локте, Шикамару нависает над ней, прихватывает верхнюю губу и с первым же движением навстречу понимает: всё кончено.       Мир вокруг приходит в движение, стремительно вращаясь. Кружится небо, звёзды сливаются в одно яркое пятно, замолкают цикады и шум с далёких улиц. Остаётся только дыхание и влажные звуки, с которыми размыкаются их губы. Снова. И снова, и снова. Он остановится прямо сейчас. Ещё один раз коснуться её, провести языком по её языку, втянуть в себя, отпустить. Ответить на поцелуй, когда она тянется за ним, пообещать себе, что этот — точно последний. Её губы мягкие, нежные, податливые, покорно сминаются под уверенными движениями, точно созданные для этого, созданные только для него.       Приглушённое мычание, слабое, на грани слышимости, проходит током по телу. Руки Ино взлетают вверх, к его затылку, мягко ведут по шее, невесомо царапают позвонки. Она прижимает его к себе, не даёт вырваться. Будто он хочет. Они оба умеют ходить по воде: что им мосты, чьи обломки скрывает водоворот? Но сейчас это умение — лишнее, ненужное, забытое. И на этом берегу только двое, а остальная жизнь — там, на другом, сейчас невидимом.       Шикамару не может остановиться, не может перестать пить её большими, жадными глотками, путая дыхание. Широкая ладонь гладит рёбра, ныряет под спину, приподнимая, и Ино тут же выгибается, трётся грудью о его грудь, переплетает их ноги. Её тонкие лодыжки гладят его икры. Мало, так отчаянно мало и в то же время немыслимо много всего: жара, вкуса, тяжести чужих рук. Где-то над головой шумно ухает сова, проносится низко, задевая крылом плечо. Глубокий, почти ленивый поцелуй, и Шикамару отстраняется. Смотрит в её глаза, всё ещё мерцающие загадочным светом, но уже иным: жадным, тёмным.       Он переносит вес на колени, поднимается и молча протягивает руку. Ино тут же вкладывает свою, легко становится рядом. Дом теряется в темноте, пол расчерчен квадратами лунного света. Не размыкая рук, они медленно идут по коридору, мимо спальни и детской, дальше, к гостевым комнатам. Запах воска для натирания полов и слабый, цитруса и свежих простыней щекочет ноздри. Шикамару выдыхает:       — Можно?       Дождавшись кивка, склоняется к прикроватной тумбе, включает свет. Глаза в глаза, будто видят друг друга впервые. Руки подрагивают, когда он тянется к резинке в её волосах, осторожно снимает и пропускает мягкие длинные пряди сквозь пальцы. Ладонь Ино ложится на щёку, спускается ниже, к шее, и взгляд следует за движением. Шелестит одежда, с шорохом падает на пол.       Они по-прежнему молчат, по-прежнему почти не дышат, по-прежнему слишком серьёзны и в то же время слишком открыты, беззащитны для любого слова, любого неверного движения.       Их взгляды снова пересекаются, а сердце пропускает удар за ударом, прежде чем его горячие руки смыкаются на её талии. Тянут к себе резко, порывисто, и время отмирает, срывается на бег. Тонкие простыни стремительно нагреваются под жаром переплетённых тел, кровать гнётся, поскрипывает одновременно со сдвоенным тонким выдохом, когда они соединяются, начиная двигаться навстречу. Влажные губы, влажные звуки, влага по вискам, груди, позвоночнику. Шикамару сплетает их пальцы высоко над её головой, скользит в ней, так глубоко, что кажется — касается сердца. Ино то ловит его спутанный взгляд, то прикрывает глаза, выгибаясь, оплетая ногами. Стонет со сладким безумием и заражает им Шикамару, подгоняя. Прерывисто шепчет его имя, срываясь после первых двух слогов, задыхается в его приоткрытые губы.       Реальность осталась за дверью, а здесь — мечта, искажённая, не запятнанная предательством и сожалениями. Тонкий крик звенит в её горле, обрывается, приглушённый глубоким поцелуем. Шикамару зарывается в её волосы, жадно дышит, вжимаясь так сильно, что кажется — останется в ней навсегда. Мгновения текут сквозь пальцы, но настоящее всё ещё там, за дверью. Они лежат, обнявшись, лениво скользят ладонями по телу, ловят губы влажными поцелуями, сплетаются так крепко — не оторвать. То медленно, неспешно, до боли нежно, то грубо, на грани, так, что спинка кровати бьётся о стену, а ножки царапают пол. И снова тихо. Дыхание густое, жадное, в глазах одно безумие на двоих.       Рассвет заглядывает нехотя, словно извиняется. В серой, рассеянной дымке обнажённые тела, спаянные души, и остов всех сожжённых мостов, которые никогда не восстановятся.