Инструмент «похожий на нож для льда»

Максим Евгеньевич напоминал доктора Айболита из детской одноименной сказки. Только халат у него был залит пятнами засохшей потемневшей крови, и добрая улыбка скорее напоминала вымученную и нарисованную не умелым художником. Но даже так, он был лучше Андрея Константиновича. В прошлый раз, этот ублюдок пытался пробить Стасу глаз, инструментом похожим на нож для льда. Он слышал, что эта тонкая, острая как игла штука называлась «орбитокластом». Наркоз, который был введён очевидно в недостаточном количестве, перестал действовать во время операции. Или вернее, в её начале. Андрей Константинович только собирался поднести инструмент к глазу Стаса, и вбить в него остриё молотком, когда он очнулся. Забившись на операционном столе в приступе паники, он всё равно продолжал смотреть на неё. Она даже здесь и сейчас была рядом, нежно гладила по плечу, успокаивала. Дальше вмешался главврач, как там его звали Стас принципиально, не запоминал. Он не позволил продолжить операцию, сказал, что это может нанести вред, хотя Стас прекрасно понимал — случись «внеплановая» смерть в больнице, и всю округу поставят на уши. Поэтому сейчас, сидя в кабинете у Максима Евгеньевича, пусть даже в неудобной, жутко мешающей смирительной рубашке, он был вполне доволен хотя бы тем, что перед ним сидел не источающий смертоносное зловоние сумасшедший садист. Согнув длинные ноги в коленях, Стас подтянул их к груди, принимая зажатую, защитную позу. Здесь, в кабинете с потрескавшимся кафельным полом и темными стенами было куда лучше, чем в его душной обитой матрасами камере. — Тридцать второй… — начал было Максим Евгеньевич, но Стас перебил его, угрожающе прошипев: — Стас. — Верно, — сказал Максим Евгеньевич, и Стас заметно расслабился. — мои извинения. Как ты себя чувствуешь? Когда ты пришёл в себя во время операции у тебя должно быть случился шок. — Я не умственно отсталый, если вы не заметили. — Бросил в ответ Стас раздражённо. — И нет, у меня не было шока, ясно? Я просто знаю, что этот ублюдок хочет сделать. Она мне сказала. Стас кивнул в её сторону, и Максим Евгеньевич удивлённо моргнул. — Кто сказал Стас? — спросил он. — Медсестра, пациентка? — К чёрту ваших медсестёр, она сидит прямо перед вами, рядом со мной, вы ослепли? Каждый из вас, вероятно это передаётся по воздуху. Максим Евгеньевич понимающе кивнул. — Прошу простить мне моё невежество, — сказал он с улыбкой. Стас удивился, персонал этой больницы никогда ему не улыбался. Никому другому, впрочем, тоже. — Я потому нашу очки, но возможно мне пора менять линзы. Она эту шутку не оценила. Стас тоже. Она сидела рядом, держа руку на его плече, нашёптывая в ухо что это скоро пройдёт. Стас ей верил, и потом, на стене висели старые, но рабочие часы. Даже если предположить, что они идут неправильно (что скорее всего так и было), он при входе в кабинет отметил во сколько началось… то, что началось. — Здесь есть ещё кто-то кроме нас Стас? — спросил Максим Евгеньевич, на что Стас только презрительно фыркнул. — Ты бы хотел вернуться к нормальной жизни дома, да? Услышав это, Стас уткнулся лицом в колени, сдерживая вырывающийся наружу смех. Вернуться домой? У него не было дома. Родители предпочли не иметь больного сына, отдали его в это, казалось бы, неземное в своей чудовищной жестокости место. Поэтому нет, он не хотел возвращаться, по крайней мере, точно не к ним. Если бы он вернулся, посмотрел на родителей, у которых определённо сейчас всё хорошо, они живут как жили до его рождения, воспитывают его младшую сестру или брата, а может их обоих, и души в них не чают, он сделал бы то, за что его вернули бы сюда не раздумывая, оставляя гнить в его проклятой камере. Сейчас, ему хотя бы позволяют из неё выходить. — Ты ведь неплохой человек Станислав, — утверждает Максим Евгеньевич, хотя Стас отчётливо слышит его неуверенность. — А вы, слишком добры, чтобы быть психиатром здесь. — Отвечает Стас, и смотрит на неё. Она улыбается кивает, будто говоря: — «Ты всё сказал правильно», и не замечает, как начинает улыбаться сам. Максим Евгеньевич взял со стола темно синюю картонную папку, и принялся что-то читать. Пробежавшись глазами по первым строчкам, он сказал: — Здесь сказано, что тебе восемнадцать лет… — Двадцать три, — поправил его Стас. — Эту хрень не обновляли уже пять лет. Максим Евгеньевич кивнул, взял ручку со стола, перечеркнул что-то в папке, и быстро (наверняка коряво) чиркнул ею по бумаге. Он, отложив папку, хотя и оставил её открытой, после чего не с того ни с сего спросил: — Сколько будет триста шестьдесят пять помноженное на сорок девять? — Семнадцать тысяч восемьсот восемьдесят пять. — Не задумываясь ответил Стас, скучающе уставившись в потолок. — Ты посчитал? — не скрывая своего странного любопытства спросил Максим Евгеньевич. Стас небрежно пожал плечами. — Нет, — ответил он, переведя взгляд на неё. Она смущенно улыбнулась, прижалась щекой к его груди, и крепко обняла за плечи. Стас сонно положил руку ей на талию. — Она мне сказала. «Верно…» сказала она, сладко причмокнув губами. Стас невольно подумал о том, что скучает по ощущению её губ на его собственных. При врачах и даже при пациентах, она никогда не целовала его, редко даже позволяла себе его обнять. Возможно, она просто стеснялась. — Мы скоро уйдём. — шепнул он ей на ухо, аккуратно заправив выбившуюся из её неряшливой причёски прядь волос. Она молча кивнула. Терпеливо дожидаясь конца сеанса. Её всё устраивало. Можно было спокойно поспать. В этой части больницы было не слышно криков и стонов, от которых она никак не могла выспаться. Она подняла ноги на диван, головой опускаясь на колени Стаса, позволяя ему нежно гладить её по голове, зарываться пальцами в густые волосы. Она что-то тихо бормотала во сне. Стас не разобрал что именно она говорила, но ему показалось что это были слова из старой колыбельной песенки, или может какого-то детского стишка. Максим Евгеньевич вновь взглянул на бумаги в папке, не обратив внимания на Стаса, медленно стягивающего ножницы со стола. Спрятав их в кармане джинсов, привезённых ему чудной женщиной лет сорока. Это было года три назад, они и тогда были чуть больше, чем нужно, но сейчас, они и вовсе болтались на бёдрах. В кабинет вошёл санитар. Низким хриплым голосом он сказал, что Стаса (хотя назвал он его «тридцать вторым»), пора вести на процедуры по направлению Андрея Константиновича. Максим Евгеньевич тревожно взглянул на Стаса, после чего вздохнув кивнул санитару. Тот подошёл к Стасу, крепко завязал длинные рукава смирительной рубашки, предварительно обвязав их вокруг его пояса, и затянул ремни. Раздражённо закатив глаза, Стас подталкиваемый санитаром, вышел в коридор. Рядом, с успокаивающей улыбкой на лице, шагала она.