а вы могли бы?

искусство — это, вообще-то, приятно. у Москвы искусство — там, под пальцами; оно мягкое-мягкое, горячее — дрожит под ловкими прикосновениями, откликается на каждое движение рук. у искусства все границы стёрты, искусству приятно-приятно точно; дышит рвано и улыбку карамельного цвета тянет. усидеть искусство на одном месте не может — проезжается по белоснежным клавишам, играя причудливую мелодию; звуки складываются в эмоции, а эмоции — в хрипящие восклицания да горящие взгляды. искусство — это до одури красиво, когда оно носит имя Александра Романова. у них, вообще-то, другие были планы: например, протереть пыль в музыкальной комнате, разложить непременно важные томики литературы по алфавиту и — обменяться многозначительными взглядами, коснуться едва-едва. но дальше лишь больше: Москва играется, проводя ладонью по чужой груди; Москве всё ещё мало, когда Петербург выгибается и смотрит томным взглядом (за ресницами опущенными скрывать пытается — искушённый желанием актёр). Саша просит быть осторожнее — двигается хаотично, задевая и «до», и «ми», и даже «соль». Миша хочет к искусству приобщиться — улыбкой задевает струны, попадая пальцами по свободным клавишам фортепиано. ему доселе запрещали прикасаться к святому; ему Петербург неоднократно заявлял, что нельзя обращаться так с инструментом — вот только сейчас тот глаза прикрывает и горячими пальцами хватается за рубашку в попытках быть ближе. губами касается смазанно, опаляя чужие щёки неровным дыханием. ему бы сонату сыграть — добавить ноты свои, изгибаясь волной удовольствия; он мурлычет что-то глупое с претензией на серьёзность — по обнажённой спине бегут мурашки, когда шёпот превращается в «это фа, Миша, будь осторожней». а Миша с лёгкостью осторожностью пренебрегает: давит на хрупкие плечи, толкаясь сильнее; лишает воздуха, касаясь бьющегося под тонкой кожей кадыка. представление актёров погорелого театра — эмоций много-много, ложатся на музыку вприпрыжку под аккомпанемент несдержанных стонов. они отскакивают от стен, врезаются в уши симфонией — наверняка Баха или, быть может, Моцарта хватил бы удар, коль живы бы были они. Миша, впрочем, на роль музыканта не претендует: он звучит собственной какофонией из чувств, сборная солянка из ломаных движений, стекающих по стенкам тягучей патокой. его мелодия оставляет ассиметричные следы на коже Саши — это искусство любить в четырёх стенах, это эстетика капель пролитой воды из вазы с цветами. Москва делает даже слишком большие перерывы между толчками — миг на продых; выбивает каждый внезапный вздох, но даже эта грубость выходит плавно. он любит скорость, но сегодня готов помедлить — каждая часть тела Петербурга ложится на заученную мелодию гармоничнее некуда. — ты звучишь великолепно, — хрипит Московский прямо в самое ухо и ведь даже не лжёт. — я бы всё отдал за то, чтобы слышать это постоянно. — ты неисправим, — откликается Романов, а сам улыбается да краской заливается с новой силой; дрожащими руками спутанные волосы поправить пытается и взгляд отводит — его хватают за подбородок. — скажи, что тебе понравилось, — прямо в глаза смотрит и в своих утопить хочет; хитрец, каких поискать, и у него давно готова уловка. — я скажу только то, что теперь я в жизни не сяду за своё любимое фортепиано. — за него, может, и не сядешь, зато на нём ты выглядишь отлично. Москва смеётся, пока Петербург захлёбывается в эмоциях; Петербургу хочется что-то сказать, возмутиться, быть может, — право слово, что за вульгарность! — но получается только сипеть и невнятно бормотать, пока Миша касается губами (всего-всего). Саше всё же нравится, когда колется внизу живота; Саше нравится, когда где-то внутри расцветают самые красивые на свете бутоны. он всё-таки поднимает глаза и сталкивается взглядами с Москвой — по рукам бежит игривая молния; пальцами Петербург наигрывает какую-то мелодию, с силой давя на несчастные клавиши. он спрыгивает с фортепиано и неловко цепляется за чужие запястья — его подхватывают и с трепетом к себе прижимают, и от этого тепло-тепло. они, может, и совершили что-то плохое в стенах этой квартиры с точки зрения высокого искусства; тишина поглотит сладкие выкрики, а стены запомнят очарованные северной зарёй взгляды. до великих композиторов им, быть может, далеко, но никто и никогда не сможет сыграть их музыку. никто и никогда в хаосе событий не попадёт в нужные ноты и не повторит темп. только Миша знает, куда нажать, чтобы из чужого сердца полилась сахарная мелодия; только Саша знает, за что зацепиться подушечками пальцев, чтобы тронуть живое-живое и заставить звучать звонкий голос. только Москва и Санкт-Петербург знают, как любить друг друга среди картин в золотых рамках и приглушённого тиканья дорогих настенных часов.