Все, что пожелает Его Высочество

      — Я рядом, Ваше Высочество, — Хуа Чэн аккуратно, с глубоким чувством целует тыльную сторону чужой лодони, — Ваше Высочество, посмотрите на меня. Хуа Чэн привык к некой глубокой отстраненности Се Ляня. К нечитаемому, устремленному временами мимо него, взгляду. Он привык ловить его внимание, каждый жест, словно надеясь прочесть, как книгу, его состояние, чувства и мысли. Хуа Чэн привык много веков назад. Привык с первого взгляда, с первой мысли в ту самую ночь, когда не мог уснуть, думая об этом незайтливом, но судьбоносном свидании, которое приподнесли им сами Небеса. — Гегэ, — вновь добивается Сань Лан, прикасаясь к мягкой, будто детской щеке, — Се Лянь. Мое дрожайшее Высочество. Но Се Ляню страшно услышать «Саньлэ». Из уст Хуа Чэна это прозвучало бы дико и ужасно. Се Лянь вздрагивает от мысли об этом. Он отгоняет её и жмурится до белых пятен перед глазами, пока Хуа Чэн держит талию, слыша и чувствуя его прерывистое дыхание. — Не надо, — судрожно шепчет и чувствует, как мурашки покрыли всю его нежную кожу, — Сан Лан, прошу, не надо, — как в бреду шепчет Се Лянь, закрывая глаза и откидывая голову в изгиб чужой шеи, — я прошу… Хуа Чэн практически держит его на руках. Готовый ко всему, он накидывает своё красное одеяние на чужие плечи, в душе понимая, что эта дрожь принца вовсе не от холода. — Что? Проси, душа моя. Что угодно для тебя. Только скажи, пожелай. Се Лянь борится с собой, со своей пустотой внутри и пламенем одновременно, чтобы закончить своё желание до конца. Он делает шаг вперед, но мысль об этом прошлом настолько сильна, что удержать равновесие подобно аду. Он задыхается, но оборачивается и смотрит прямо в глаза. — Не говори «Высочество, Ваше Высочество». Это как Ад, как то самое пламя, что убило меня, это как… — Не хватает сил сказать «Саньлэ», но Хуа Чэн понимает, — это как то самое времявремя, без тебя… Сань Лан. — заканчивает Се Лянь где-то на грани сознания, его мысли путаются, и, если бы не руки любимого, что держат его в своей хватке, он бы, вероятно, сейчас же ударился при падениии. — Ваше Вы… — пугается Сань Лан, но тут же затыкает себя, — гэгэ, Се Лянь, тебе нужно присесть, — сохраняя спокойствие, тихо и нежно говорит Хуа Чэн, осознавая свою идиотскую ошибку, он ведёт его к ложу аккуратно. — Сань Лан, не уходи, не надо, Сань Лан, я останусь здесь один, Сань Лан, прошу, не оставляй меня, Сань Лан. — Демон едва справлялся с собой, слыша ломку родного голоса, он осознавал, что у Се Ляня что-то вроде истерики или припадка, но и не думал отступать, понимая, что он — единственный, в ком сейчас нуждается его любовь. Столкнувшись с собственным прошлым, не все способны держать контроль. Се Лянь особенно, его натура любящая, мягкая и светлая. Не иначе. Хуа Чэн никогда не позволит, чтобы случилось иначе. Он бережет его от дуновения ветра, что говорить о пепле, зле, в самом аду носит на руках, дабы не запачкать белоснежные одежды, а если так случится — непременно все до единого духа будут подбирать лучшие ткани и украшения. Хуа Чэн достает из рукава белоснежный платок — подарок Се Ляня в знак самой верной любви. Он аккуратно проводит по его лицу, затем плавно и осторожно обнимает, мажет губами по чужому виску, чувствуя напряжение чужого тела. — Я здесь, — шепчет Сань Лан сокровенно и тайно, насколько возможно искренне, — простите своего самого преданного верующего, этот Сань Лан не достоен больше так зваться, но, я прошу, глубоко дыши, я держу тебя, крепко держу и ни за что не покину, не оставлю ни на минуту, не отойду ни на шаг, хотя это теперь не искупит моей вины, я с тобой. Ни с твоими званиями и титулами, я подле тебя любого. Ты — мое сердце, моя красота, больше, чем просто любовь, больше, чем все. Се Лянь все еще всхлипывает, но позволяет себя держать у самого сердца. Он злится, совсем немного из-за того, что именно Хуа Чэн заставил его вспомнить, но ведь до этого тот называл его Высочеством, и все было в порядке. В какой же момент произошло нечто сотворившее теперь эту истерику, у Хуа Чэна сейчас никак бы не получилось об этом думать, ни тогда, когда его собственное имя срывается по секундам с губ Се Ляня. Пока он несет своего гэгэ до кровати, пока укрывает и держит за руку крепко, гладит по волосам, Се Лянь все твердит его имя, не останавливаясь, словно боится остаться в своём прошлом, но Хуа Чэн всегда спасет его, вытащит, вымолит, если потребуется, погибнет сам, но никогда не подвергнут опасности своё сердце, живое и настоящее — он никогда не подвергнет опасности Се Ляня. — Сань Лан… Сань Лан. — он неосознанно шепчет и тянется руками, касаясь чужой груди, Хуа Чэн склоняется над ним, осторожно целует в лоб и проверяет пульс, сжимает ладонь чуть крепче обычного и касается приоткрытых сухих губ своими, целует кончики пальцев, понимая, что это ничего не меняет. Хуа Чэн не знал, что так выйдет, но он словно должен был знать. Должен был почувствовать своего Се Ляня. Осыпает чужое лицо мелкими поцелуями, смачивает тот самый белоснежный платок в прохладной воде еще раз и оборачивает ладонь Се Ляня, сжимая её и остаётся так. — Прости, — шепчет Хуа Чэн, касаясь губами виска, — прости этого ничтожного за эту слабость, все, что ты желаешь, но я не смогу исполнить это желание еще одну вечность, Мое Высочество. Ты — моя единственная слабость, — признается себе, но вслух молчит, и еще долго станет молчать. Он вновь отвлечется от своих мыслей, когда Се Лянь во сне позовет его, без слов прося прижать его еще ближе и крепче, хотя, казалось бы, куда еще ближе? — Успокойся, я рядом, я здесь, успокойся, — запаздало и словно самому себе шепчет теперь Хуа Чэн, куда-то в себя, глубоко. Се Лянь раслабляется. И Хуа Чэну кажется, что улыбается во сне. Они постоянно чувствуют друг друга. Эта улыбка похожа на прощение, и Хуа Чэн улыбается в ответ, ему просто хочется верить в лучшее.