согрей мою зиму.

холодные прикосновения февраля селят в сердце жгучий лед, парализуют до костей и заставляют содрогаться. по питерским дворам, небрежными, иногда желтоватыми кучами, распластался снег. нелетная погода стоит день третий, а может и четвертый, со счета легко сбиться. тягучие небесные краски сгущаются в аксиомную палитру пятидесяти оттенков серого. ебучая романтизация, мать его. люди злые, недовольные, ходят со своими серыми безликими масками. такие бледные, блеклые, беспомощно холодные. праздники давно сошли на нет, поводов для радости мало, а ветер завывает, разметая к собачьим чертям любые признаки тепла. в этом году даже подснежники замерзли, увяли, утонув в прогнившем обществе бесстрасной, беспощадной зимы. гул жужжащих машин долетает и до окон пятиэтажки. холод в неотапливаемый с месяц дом, проникает даже под плотный слой пухового одеяла, которое вроде бы должно было согреть в любом случае. изощеренные попытки доспать сыпятся крахом, словно детские грезы. замерзший нос шмыгает от влаги, тело кроется мурашками а глаза разлепляются нехотя. роберт просыпается с раздражением от очередного наступившего утра. перед сном он почти умолял заснуть и не увидеть нового дня, уставшими голубыми глазами. они уже давно не те. холодные и безжизненные. осень губительно ударила под дых, зима выпотрошила внутренности, сломала кости и наложила вето на дыхание полной грудью. ему снилось что-то хорошее, просыпаться отнюдь не то, чего бы ему хотелось. его руки во сне грели, целовали костяшки и обнимали, перебирая под теплыми мозолистыми фалангами тонкую, нежную кожу. в жизни было не так, в жизни так не было никогда. всегда разбивали, изменяли и втаптывали в грязь. его за шкирку жизнь брала и тыкала в ошибки, а наивный ребенок смотрел умными глазами и продолжал делать тоже самое. невозможно больно любить кого-то невзаимно. невозможно спокойно смотреть когда этот кто-то заводит отношения и проживает свою жизнь без тебя. наступает выгорание. резко, грубо хватает за патлы на всю длинну и оттягивает до слез в уголках глаз. да так, что бы захлебнулся. хриплый болезненный кашель дарит неспокойствие в гробовой тишине комнаты. плаудис в коротких шортах, ни в чем больше. поднимаясь с кровати он дрожит подобно осиновому листу на ветру. ноги подкашиваются, ватные. у него явно жар. фарфоровые щеки такие холодные, бледнее некуда. вчерашним вечером лег с мокрой головой, еще и воду горячую отключили, холодной мыл. волосы неприятно влажные, до тошноты. руки в судорогах ищут толстовку хоть какую-нибудь. толстовка гриши. гришина толстовка. они не общаются, поссорились в октябре и взаимно послали друг друга на хуй. ничего теплее этой флисовой вещицы, годами потрепанной, у него нет. раньше и не нужно было. коричневая, мягкая на ощупь ткань. кажется она все еще пахнет им, им одним, сколько бы стирок она не проходила. хочется предаться грусти, но ничего не чувствовать он ненавидит любит больше. роберт настолько преисполнился в своем тревожном расстройстве, что выплывает туда из апатии. любое неправильное движение, решение, блядский неправильный вдох ведет к панической атаке и пожирающим внутри мыслям. в квартире «творческий» беспорядок. на самом деле он оправдывает нездоровый похуизм на вещи вокруг себя. кухня чиста, почти до блеска вымыта. здесь он появляется крайне редко и сидит совсем недолго. блондин чувствует легкое раздражение. хватает руками швабру, веник, тряпки, губки в руках сжимает. убирается везде где только может. такое желание к нему приходит резко и заставляет действовать. наконец чисто. и пусто. стало еще хуже. звонок в дверь заставляет отвлечься от намывания пола в третий раз. открывать, ей богу, не хочется. блондин петляет короткими коридорами, как можно сильнее оттягивая момент поворота замка, может, передумает кто-то. хриплый кашель и взгляд потупленный в пол. массивная железная дверь с причмокиванием отлипает от косяка. на пороге стоит парень, такой знакомый. копная темно-миндальных волос лезет в лицо и тот неловко смахивает отросшую челку. на подбородке красуется порез от бритвы, наверное свежий. губы сжаты в тонкую плотную линию. его взгляд холодный, бесстрасный, безразличный. ляхов незаметно для роберта вздрагивает, когда взгляд цепляет флисовую толстовку на младшем. помнит. — я спешил. — ты опоздал. плаудис не приглашает войти, лишь корпус разворачивает, после и вовсе уходит в сторну кухни, но дверь не закрывает. гриша сам все знает и намек понимает тонко и четко. сидеть на кухне за одним столом с давно не забытым человеком так непривычно, неловко и некомфортно. роберт подгибает под себя одну ногу, второй инфантильно болтает, но это скорее, нервное. старший все так же холоден. его карие глаза, когда-то теплые, обжигают. на его лице не дрогнул ни один мускул. роберт потягивает из кружки кофе которое разбавил тягучим терпким виски, что бы совсем с ума не сойти. — как кристина? — нормально. то самое «нормально» эхом проигрывается в голове. они все еще вместе, они счастливы, они создадут семью. кто такой роберт? друг? брат? скорее никто. — ясно. комом в горле стрянет, тихое. ляхов точно уверен что слышал всхлип, несдержанный и такой болезненный. в глазах блондина отражается пустота, будто в его груди дыра размером в целую вселенную. его бледная кожа кажется, побелела до тошнотворного цвета побелки. у него почти дрожат руки. — а ко мне то пришел, зачем? — я скучал. в сердце что-то сжимается, внизу живота тревожные бабочки, которые ни о чем хорошем не сулят. плаудиса передергивает, старший клянется. — знаешь что, ляхов? а не пойти ли тебе нахуй со своей кристиной? - младший резко подрывается со стула и отходит, намереваясь проводить гостя. — раз у вас все хорошо, схуя ли ты обо мне вспомнил? или ты приходишь как только тебе захочется? - голос содрогается в секунду, становится истеричнее, а тембр наростает. кареглазый подрывается с достаточно агрессивным видом и хватает за запястья, прижимая к роберта поясницей к столешнице. тот в секунду замолкает и смотрит слишком обиженно, в глазах цвета холодного моря мелькают едва сдерживаемые слезы. гриша смотрит долго и вдумчиво, раздражение спадает за долю секунды, при виде слабости своего собеседника. — мы расстались, я бросил ее, идиот. легкое облегчение на лице блондина. его руки опускают, теперь просто прижимая их к столешнице. гриша нависает, весом давит и ладонями накрывает чужие. — а ты я смотрю, никак забыть обо мне не можешь, в кофтах моих ходишь. роберту кажется будто над ним издеваются, беспощадно шутят, а сейчас и вовсе насмех выставят. его щеки алеют, лицо выглядит смущенно-враждебным, будто он сейчас оттолкнет и пошлет на хуй. а он действительно хочет так сделать, до момента пока его губ не соприкасаются чужие, теплые, искусанные. напористая мягкость вперемешку с чувственностью, гриша правда скучал, да так, что чуть с ума не сошел. ляхов мозолистой ладонью поглаживает плаудиса по щеке, глаза прикрывая. тот не отвечает, сначала правда, позже сокращая ничтожные сантиметры между их телами. — клубникой пахнешь. — я тоже соскучился, дурачина.