Укрощение строптивого

      Ритуалы – неотъемлемая часть всех разумных существ, обитающих на столь малом клочке земли. Это та самая кружка утреннего кофе, без которого не начинается новый день, чистка зубов или три будильника. Нет, не из страха, что не услышишь звук, а просто потому, что вставать надо только по последнему. Кто-то может назвать подобное привычками, но компульсии жизни, без которых невозможно обойтись, значат намного больше.       Ведь принимать совместный душ перед запланированным мероприятием, которое они готовы разделить этим вечером только на двоих – тоже ритуал. Расслабляющий, сближающий, не имеющий ничего общего с сексуальным подтекстом. Поцелуи под льющейся на головы водой не в счет, они обязательны и неотвратимы, ведь оба достаточно обнажены и расслаблены, чтобы не соблюдать все уж условности. Петербург забирает мягкую мочалку из рук Московского, предпочитая намыливаться самостоятельно, сохраняя остатки контроля над собственной жизнью. Всего через несколько минут и парочку коротких мгновений нежной и терпкой любви, он полностью утратит руководство над собой и выбор действий, вручит себя на блюдечке с голубой каемочкой, поэтому так важно ощутить силу и твердость прямо сейчас. Мелочь, а для утомленного работой и ответственностью разума – важно. Москва не спорит, наблюдает за Александром из-под чуть опущенных ресниц, совершенно не вмешиваясь, не касаясь и никак не обозначая собственное присутствие. Все, что связано с северной столицей он понимает достаточно легко, поддается без доли сомнения. Петербург – известный механизм и слабое место Михаила, его московская пята, и столица едва не прыскает от анекдотичности собственной мысли. Саша бы оценил, но слова сейчас излишни.       Он все-таки не удерживается, подает мягкое махровое полотенце и кутает разрумяненный от горячей воды город на Неве, коротко целует в макушку и ласково приглаживает вьющиеся пряди волос. Саша немного дрожит от контраста горячего и холодного, благодарно улыбается и жмурится, заворачиваясь в кусок ткани сильнее, стесняясь будто, а возможно лишь пытаясь сохранить остатки тепла. Он знает, что дальше холодно точно не будет, но будущее не равно настоящему, и тишина непривычно давит на уши. - Я хочу одеться. - Зачем? – Москва хмурит брови, чувствуя, что Саша напряжен. Последние несколько недель на работе высосали из обоих все жизненные соки, опустошая и скручивая изнутри все органы тревогой. Секс был бы хорошим способом сбросить все с себя, но еженедельные встречи помогали все меньше, наталкивая на мысль о том, что им действительно было нужно. Боясь обнажить вопрос хотя бы на утренней кухне, Москва был сражен тем, что Саша предложил сам. В такие моменты действительно казалось, что они были созданы друг для друга по трафарету, половинки одного целого, способные на точное считывание мыслей и желаний.       На вопрос Петербург не отвечает, оставляя вместо слов короткий поцелуй на щеке Московского и покидая помещение ванной комнаты. Он и сам плохо понимал, чем было вызвано спонтанное желание скрыть свое тело перед тем, как вновь его открыть. Элемент раздевания – часть прелюдии. Обычно. В сессиях всё было наоборот. Чувства наизнанку, тело – инструмент. Пускай Москва фальшивил на многих музыкальных приспособлениях, но на Романове – никогда. Слишком важен.       К подобным практикам они пришли совсем не сразу. Все началось с лент, дорогих, красивых, атласных. Сперва Петербург решил для себя, что больше точно никогда, а потом понял, что это прекрасный способ снять с себя оковы загонов, заковав себя в иные, физические. Он был рожден, чтобы править, и другой жизни не видал. Власть – это горящая рубашка, греющая и дающая сил и безопасности, но сжигающая достаточно быстро, если ты ей это позволишь. Александр и сам не заметил, как от него остались лишь тлеющие угли. Дурацкая аналогия, Миша бы не оценил.       Он все привык решать сам, но обобщая весь двадцатый век внезапно понял, что в свете общей загруженности и усталости, иногда просто необходимо, чтобы кто-то сказал ему, что делать. Что носить, что говорить, что есть на завтрак и готовить на обед. Позволить себе подобной вольности в своей обычной жизни он не мог, но Миша – доверенное лицо, чьи приказы Саша был способен воспринять. Он никогда не давил, не требовал чего-то от Петербурга так уж строго, предпочитая договариваться и решать проблемы языком, во всех смыслах. Романов не жаловался, но отпустить себя в постели – та роскошь, которую он смог себе позволить.       Вся та чертовщина в голове с довольным урчанием и восторгом охотно уступала утраченному контролю, когда Михаилу вообще пришло в голову связать его в первый раз. Волнительно, боязно и бессильно, но Петербург бы солгал, если бы сказал, что тогда ему не понравилось. Москва понял это, найдя в прикроватном столике ленты. То, что такой ханжа в обычной жизни как Романов не избавился от них, уже говорило о многом.       Саша вздрагивает, когда чувствует, как сильные и такие знакомые руки медленно снимают с него защитный кокон из полотенца, отбрасывая махровую ткань куда-то в сторону. Миша не торопится, аккуратно целует куда-то в плечо, приобнимает со спины и прижимается сзади, согревая уже собой. - Ты готов?       Этот вопрос Петербург уже не мог игнорировать. Не потому, что желал дискуссии, а просто так Москва ничего делать не будет. У Миши пунктик на контроле даже сейчас, когда они еще не начали. - Да, - тихо, почти шепотом. Саша откидывает голову на плечо возлюбленного, открывая тому доступ к изящной шее, давая покрыть её легкими и торопливыми поцелуями. Ласкать Александра – отдельная строка удовольствия для Москвы. - Стоп-слово помнишь?       Москва не задает глупых вопросов. Просто проговорить все до начала – тоже ритуал. Условности, которые должны быть строго соблюдены. Играть по правилам не для них, но везде есть исключения. - Достоевский, - немного смущенно отвечает Петербург. В первый раз он выбрал его совершенно случайно, просто бросив взгляд на книжную полку. Вмешивать великого писателя в свою сексуальную жизнь было абсолютно отвратительным, но, как и всегда, все спонтанное и дурное впивается клещами, становясь обыденностью. - Хорошо, - Московский разворачивает Александра к себе лицом и заглядывает в глаза, целует совсем коротко, в порозовевшие от долгих поцелуев в душе, губы и делает шаг назад, что как есть условный знак. Больше нет здесь Саши и Миши, влюбленных друг в друга без остатка, в сессии нет имён. - На колени.       Саша подчиняется беспрекословно, опускается вниз одним слитным движением на мягкий ковер, задирая вверх голову и меняясь в лице, приобретая черты беспомощности и благоговения. Преданность и восхищение во взгляде трогали что-то внутри, но сейчас не до этого, поэтому Миша отходит чуть в сторону, беря с полки заранее приготовленную мягкую кожаную повязку, подходит к чуть дрожащему от прохлады в комнате Саше и аккуратно, почти нежно, накладывает её на глаза, скрывая от себя чарующую силу этих серых омутов, лишая Александра контроля над ситуацией все больше. Дыхание Романова чуть сбивается, когда свет перед глазами гаснет, оставляя его в полной темноте. Страшно не было, он слишком доверял.       Александр прислушивается. Несмотря на заглушающий шаги ковер, он все равно слышит, как Миша обходит его вокруг, осматривает, и легкое прикосновение к выступающим позвонкам как удар током. Петербург прикусывает губы, чуть выгибается, будто бы уходя от касания, мнется на коленях и послушно откидывает голову назад, когда пятерня Московского вплетается в его влажные волосы, сжимая чуть больно и заставляя задрать лицо вверх.       Он целует его, жадно, влажно, глубоко. Толкается языком почти сразу, кусает тонкие губы, немного оттягивая нижнюю и вновь беря рот Петербурга, вынуждая того сорваться на короткий мычащий стон прямо в поцелуй. Они сталкиваются зубами, пока Московский старательно вылизывает его рот, не отпуская хватки на волосах. Сашеньке хорошо, сладко, и он чуть приподнимается, стараясь получить еще больше, подарить ответную ласку, за что почти сразу получает легкий шлепок по подтянутому животу. - Я разрешал вставать? - Нет, мой господин, - облизывая губы после всех жадных касаний к ним, Саша тяжело дышит, возвращаясь в исходное положение. Перестроиться не всегда получалось сразу. - Ты должен быть послушным, мой мальчик, если хочешь получить сегодня удовольствие, - Московский, кажется, усмехается, но Александр не может сказать точно, лишенный зрения и полагающийся исключительно на свой слух. Вверить себя, свое здоровье и жизнь Москве ритуал, совершаемый практически ежедневно, и сейчас возведенный практически в абсолют.       Саша больше не двигается, замирает каменным изваянием, красиво выгибаясь в осанке и держа подбородок высоко поднятым. Повязка совершенно не давила и не раздражала нежную кожу лица, будучи специально приспособленной для подобных утех. Ожидание и затишье будоражили разум, бросая в дрожь. Что сегодня сделает с ним Москва? Где он сейчас? Просто любуется или готовит что-то, что обязательно сорвет крышу и заставит извиваться на постели, умоляя о большем? Беспорядочный калейдоскоп из мыслей был нахально прерван касанием грубой кожи в области талии и нижней части груди. К каждому чаепитию требуется свой костюм, таков этикет. Тугой кожаный корсет облегал плотно, заботливо затягиваемый Московским. Петелька за петелькой, медленно продевая шнурок и подтягивая с каждым судорожным вздохом Александра. Дышать становилось сложнее, но несмотря на это, данный элемент гардероба не доставлял дискомфорта, наоборот, лишь обострял ощущения, создавая эффект скованности. - Руки за спину, вставай, мой мальчик, - они не используют имен во время своих игр, и Саша каждый раз тает, слыша подобное прозвище. Будто бы внезапная ласка оно контрастировало со всем происходящим, создавая ощущение, что не смотря на всю беспомощность сейчас он любим, так же сильно, как и в обычной жизни.       Московский помогает ему подняться с мягкого ковра, ведет к кровати немного спешно, направляя и руководя шагом, не позволяя споткнуться или упасть по пути. Шелковые простыни приятно холодят разгоряченную касаниями кожу, и Саша невольно ерзает, устраиваясь удобнее. Комфорт и боль, подчинение и контроль – вещи противоположные, оттого их сочетание всегда столь будоражащее и привлекательное. От этого вечера хотелось получить всё, что Московский мог ему дать.       Михаил не медлит, аккуратно, почти что заботливо, перехватывает тонкую кисть и фиксирует лентой у изголовья кровати. Прочно, крепко, но аккуратно, давая возможность распустить узел и вырваться в любой момент, если что-то окажется перебором, не стараясь слишком сильно перетянуть запястье и не лишая кровь возможности достигать кончиков пальцев. Вторая рука повторяет участь первой, лишая Александра возможности касаться возлюбленного. Досадно, но не важно, ведь так решил его на сегодня господин.       Ноги Михаил фиксирует более прочно, зная, как сильно Романов будет пытаться ими дернуть, согнуть в коленях или попытаться свести их, захлебываясь в контрастных ощущениях. Теряя рассудок в определенный момент их сессии, Саша становился немного неуправляемым, пускай и продолжал безоговорочно слушаться. Хоть где-то в их многовековых отношениях. - Что нужно сказать, мой мальчик? – голос у Московского хриплый, с толикой хитрецы и самодовольства. Петербург догадывается, как выглядит сейчас, в этом корсете, распятый и беспомощный на черных шелковых простынях, вверивший себя полностью в руки Михаила. Подчиняясь, становясь глиной в руках искусного мастера, который мог позволить создать себе любой из задуманных шедевров. - Спасибо за заботу, мой господин, - Сашенька прикусывает губу, устраиваясь поудобнее и вновь замирая в ожидании. Ответ правильный, и Михаил услужливо награждает его коротким поцелуем, гладит открытые участки тела, касаясь то грубо, то нежно. Сжимает худые коленки, разводит в стороны, стремясь горячими ладонями выше к внутренней стороне бедра, где так нежно, где касания заставляют вздрагивать и тяжело дышать самого Романова, где совсем близко к сосредоточению всего удовольствия, но сейчас запретно. Их прелюдия только начиналась, не стоило спешить. - Двенадцать, - коротко поясняет Московский и отстраняется. Саша хотел уже было спросить, связано ли это с тем, что ровно на столько дней он совсем недавно уезжал в Финляндию, отменив их воскресную встречу, но промолчал. Говорить ему не разрешали. Первый удар чего-то жгучего и маленького приходится на гладкое бедро чуть выше колена. Пробный, кусающий, напоминающий по ощущениям стек. Миша любил его использовать в их играх больше остальных атрибутов. - Один, - отзывается Александр, сглатывая чуть нервно и не зная, когда ожидать следующий. Беспомощность дезориентировала и распаляла, медленно снимая все блоки и напряжение, перенаправляя энергию в другое русло. Второй удар уже более сильный, по груди, возле ключиц, наверняка оставляя след. Больно и сладко, интересный контраст. - Два, - считает четко каждый удар, чуть дергаясь и подставляясь. Жгучее ощущение боли разливалось внезапным теплом от места соприкосновения грубой кожи с нежной, алебастровой. Подстегивало, распаляло, заставляя сердце биться все чаще, гоняя кровь по расслабившемуся от подобной практики телу. Корсет мешал полноценно вдохнуть, немного кружа голову от нехватки кислорода. Сашенька дышал все чаще, лихорадочно облизывая пересыхающие искусанные губы, но прилежно отзывался на каждый удар соответствующим номером. Грудь, коленка, плечо, ладошка, бедро, даже его внутренняя часть, вынуждая попытаться сдвинуть колени. Московский на эту попытку лишь недовольно цокает, добавляя удар на другую ногу в симметричном месте. Он ведь не разрешал сводить ноги, право.       Удобно расположившись между разведенных коленей, он любовно одаривал хлесткими ударами стека обнаженные участки. Ровно двенадцать, как и обещал. Ровно двенадцать красных пятнышек на бледной коже, которых незамедлительно хотелось коснуться губами. Там, где сейчас максимально чувствительно от прилившей к месту удара крови. Москва не отказывает себе в этом, целует каждую отметину, гладит вокруг, получая в награду тихие стоны Сашеньки, так сладко сейчас выгибающегося и подставляющегося для него одного. Послушного, доверчивого, беспомощного, полностью в его, Московского, власти. От такого доверия и подчинения строптивого города, голова кружилась не меньше, чем от корсета, туго пережимающего талию города на Неве.       Москве нравилось подчинять, а неповинующихся – еще больше. Вредный до чертиков и упрямый как осел Александр в обычной жизни, как нельзя хорошо сейчас смотрелся на этих простынях, отпускающий в себе всё внутреннее напряжение и боль, терзающую израненное сердце. Больше не нужно ни за что отвечать, ни за кого решать, теперь всё это делают за него и для него. Психотерапия от Москвы была просто обязана быть связанной с сексом.       Губы у Сашеньки покусанные, обветренные немного, но все-таки мягкие и приятные. Коснуться их пальцами, заставить приоткрыть рот и толкнуться в горячий плен, провести по зубам и поймать скользкий язык, немного вытягивая его изо рта, играясь. Погладить гладкие щеки изнутри, вынудить обхватить губами, старательно облизать. В их постели Саша всегда достаточно легко тащил в рот все, что связано с первопрестольным и его частями тела. Причмокивая и вылизывая два пальца, Саша будил внутри Михаила что-то темное. Хотелось не пальцы. Много больше. - Открой рот, мой мальчик, - Саша, конечно же, слушается. Облизывает губы, высовывает язык и достаточно широко раскрывает рот. Михаил подтягивается, опирается коленями по сторонам возле плеч и подается вперед, помогая Саше и приподнимая его голову, касаясь сочащейся головкой послушно разомкнутых губ. Толкнуться в горячий жар – хорошо, сладко. Сашенька сосет всегда старательно, с любовью, отлично выучив каждый из ритмов и их череду, чтобы свести Московского с ума. Свободно пропускает за щеку, облизывает головку по кругу, набирает в легкие побольше воздуха и втягивает щеки, насаживаясь ртом до основания, сжимаясь глоткой вокруг достоинства Михаила и вызывая у последнего гортанный стон. Чертов мальчишка слишком хорошо умел это делать, чтобы остаться без награды. Миша отстраняется нехотя, рискуя прервать их вечеринку в самый важный момент просто позорно кончив. Петербург ухмыляется, смакуя вкус Москвы. Знает, что делал, и делал это специально. Паршивец.       Когда-то Саша купил свечи для игр с пламенем и воском, специальные, не оставляющие ожогов, с какими-то ароматными маслами, но Михаил не смог. Попробовал даже, капнув один раз на бледную кожу, а в следующую секунду старательно стирая горячий воск. Ожога не осталось, но красный след, державшийся почти что до утра, не давал Московскому покоя, заставляя глупо извиняться и прижимать к себе Александра чересчур крепко всю ночь. Больше они к этому не возвращались.       Использовать силиконовую смазку вместо масла было совершенно другим разговором. В состав даже входили какие-то размягчающие и разогревающие масла, что делало её средством достаточно универсальным. Миша не стал разогревать её между пальцев, как делал это обычно. Лил сразу сверху тонкой тягучей струйкой, добавляя контраста между горячим и холодным. Едва ли не опустошив бутылек полностью, Москва с удовольствием касается покрытых масляными разводами бедер, растирая и разогревая, распределяя по нежной коже, подготавливая. Саша в ответ лишь извивался, постанывал до того сладко, что не сжать почти до синяков хрустальные бедра было бы невозможным. Миша становится грубым, разводит ноги максимально широко, шлепает по блестящему от масла бедру, лишь движением приказывая не сводить ноги обратно. Касается сжатого колечка мышц пальцами немного грубо, растирает смазку вокруг и толкается внутрь сразу двумя пальцами. Они трахались еще сегодня утром, поэтому дискомфорта быть не должно.       Александр расслабляется, старательно контролируя дыхание и слепо мотая головой. Хотелось видеть сейчас сосредоточенное и красивое лицо Михаила, всегда так очаровательно хмурящего брови от удовольствия. Хотелось касаться чужого тела, дарить незабываемые ощущения в ответ, но руки были крепко фиксированы к изголовью кровати, лишая Петербург и этой возможности. Он был абсолютно беспомощен, мог лишь раздвигать ноги, выгибаться и подставляться, награждая Москву и его действия стонами и бессвязным шепотом, подчиняться и умолять. Он ничего не решал, и это сладкое чувство расползалось в груди, заставляя становится податливым. Послушно расслабляться, позволяя растягивать себя немного грубо, но приятно. Внутри ощущались все четыре пальца, и сильная ладонь наконец-то сжалась кольцом вокруг его стоящего колом члена. Хотелось ощутить Мишу внутри просто нестерпимо. - Попроси.       Саша сперва теряется, слишком отдавшись подступающей неге, чувствуя, как крупная головка, покрытая латексом презерватива, прижалась ко входу, слабо надавливая и лишь дразня. Михаилу и самому сложно было сдерживаться, но умоляющий Петербург – тоже ритуал на их сессии. Один из самых сладких его элементов. - Мой господин, пожалуйста, я… - Саша срывается, слезы застилают глаза, погруженные во мрак повязкой, и его почти что трясет, - пожалуйста, мой господин, сделайте это. В обычной жизни Саша никогда и ничего не просил. Никого не умолял, не уговаривал, полагаясь лишь на себя и собственные силы. В такие моменты их сессий его всегда неумолимо срывало на эмоции, отпуская очередной внутренний барьер. - Умничка, мой мальчик.       Первый толчок плавный, до конца, ведь подготовлен Александр был основательно. Саша дергается, резко выгибаясь в пояснице, стоит только Московскому войти. Он практически рыдает под ним, но нетерпеливо подставляется. В такой момент стоит сделать все правильно, или большая часть сессии уйдет впустую.       Миша толкается внутрь грубо. Трахает резко и сильно, до расцветающих под пальцами, крепко сжимающими разведенные бедра, гематом, до хриплых и громких стонов Саши, до лихорадочных просьб не останавливаться ни за что на свете, до побелевших кистей, натянувших повязку из лент, до подгибающихся пальцев ног, до слез, вытекающих из под маски на шелковые простыни, до искусанных почти что в кровь нежных губ, до тянущей боли в мышцах, до горячего жара там, внутри, где их тела так хорошо и ладно соединяются в одном сладком экстазе. От сильных толчков, казалось, вот-вот порвется тонкий латекс презерватива, и все тело Московского покрывало испариной от частого и грубого ритма. Остановиться сейчас было невозможно. - Мой мальчик, мой хороший мальчик, - с грубым гортанным стоном срывается Михаил, замирая, наклоняясь к Александру и в очередной раз ловя в плен его губы, даря кусачий и глубокий поцелуй, почти сразу отстраняясь и продолжая резкие движения. Слишком хорошо.       Москва заканчивает раньше, изливаясь в презерватив и делая еще несколько движений, растягивая разливающееся по телу удовольствие. Почти сразу же сжимает член Петербурга в своей руке и подводит его к разрядке сильными и быстрыми движениями. Времени на отдышаться нет, нельзя сейчас, когда так нужно снять все атрибуты сессии и отбросить их куда-нибудь в сторону. Ленты, корсет и, наконец, повязку, возвращая Сашеньке возможность видеть. Петербург трет заплаканные глаза, пытаясь привыкнуть даже к приглушенному свету, немного дрожит и тянет чуть затекшие руки к Михаилу, приподнимаясь и сразу ныряя в мягкие объятия. На сегодня они закончили. - Сашенька, ты как? – шепотом на самое ушко, ведь о сокровенном и важном – только так. - Все хорошо, спасибо, - бубнит куда-то в изгиб между шеей и плечом, ластится и жмется, получая теперь только любовь и нежность. Такого Сашу нужно кутать в одеяла, поить вкусным чаем и целовать, покуда не заснет. - Тебе принести чего-нибудь? – вопрос обязательный. По-хорошему, стоило бы отнести Петербург в ванну, обязательно на руках, чтобы смыть всю смазку и следы произошедшего с ними. Пожалуй, так и стоило сделать. - Чай хочу, - обязательно с сахаром и лимоном, это тоже ритуал после таких вот мероприятий. Обычно Александр старался употреблять излюбленный напиток безо всяких добавок, но такие вот вечера – исключения со своими правилами. - Хорошо, принесу тебе в ванную чай, - смеется Московский и аккуратно, нежно целует припухшие и отвечающие ему с неменьшим рвением губы. Теперь, наконец-то, все действительно хорошо.