Твоя забота

На улице было пять вечера, а учитывая, что был уже конец осени, то казалось, что было часов девять, поэтому в полузаброшенной тёмной квартире были мрак и тьма, хоть глаз выколи, никакой разницы. Свет горел только в коридоре и то включён по пути, кое-как освещая комнату проживающего. А если включить свет в одной из комнат, то можно подумать, что лежит нечто бледнее декабрьского снега и мертвее, чем труп (как бы странно это не звучало по отношению к стране). А этим недотрупом был Россия, который вернулся после собрания и был не в лучшей форме, хотя это ещё мягко сказано. Этот день Иван оттягивал как мог, потому что показывать свою слабость было не для него, хотя кому она сдалась сейчас. Но всё-таки он не очень хотел вопросов и шептаний от других стран, поэтому притворялся, что всё хорошо, ничем не болеет, мир расцвёл и не осталось ничего кроме удовольствия. И было у Брагинского всё в точности наоборот, если не хуже. Как Россия понял, то это была обычная простуда, которую где-то подхватил (как говорила Оля ещё при Ярославе Мудром: «ходишь в сорочьих яйцах, а потом болеешь»), хотя болезни у стран были очень странной штукой, которую никто не понимал, да и сейчас как-то, не особо. Сейчас Иван чувствует, что скоро увидит всю династию Романовых и все надают ему по шапке за всё. Хотя, навряд ли страны умирают от таких болезней, если даже люди редко умирают. Россия же думал, что это скоро пройдёт, поэтому особо не обращал внимания. Он же от глубоких ранений, оспы какой-нибудь не умирал, особо не страдал. Вообще он всё списывал на ухудшение иммунитета, который вроде как у стран есть. Сейчас его знобило, была невыносимая слабость, казалось, что даже дышать в тягость. Иван даже не мог встать, чтобы хотя бы дойти до коробки с лекраствами, дабы найти хоть что-то, хотя Россия сомневался, что там можно что-то найти. Ваня даже лежит в рабочем костюме, потому что сил переодеться не было. Он умудрился разве что снять пиджак и остался в рубашке, потому что на остальное сил не было. Как только Ваня лёг, то понял что встать больше он не сможет и нужно хотя бы поспать. Брагинский прикрыл глаза и вскоре заснул и надеялся на своё выздоровление после сна. *** Дверь от квартиры России тихонько открылась, и нарушитель порядка зашёл в неё и прислушался к тишине. Немного запаниковав, что была абсолютная тишина, он прошёл в комнату и, услышав тихое сопение, почти беззвучно выдохнул и прошёл на кухню. Этим неким оказался Гилберт, единственный, кто знал о втором обиталище Ивана. Он переодически сюда приходил, о чём Брагинский знал и ничего ему по этому поводу не говорил. Приходит — молодец, не приходит — ну и ладно, не до этого. Бальшмидт получил информацию, что Ваня себя в последнее время плохо чувствует, но не говорит об этом. Такого Пруссия очень не любил и выскажет этому России всё, что думает. Ну, почти всё. Гилберт открыл холодильник и обнаружил — ого! — целое ничего. В этой квартире даже таракан помрёт, так что вполне себе можно назвать это место зоной отчуждения. Однако это не сильно удивило Бальшмидта, ведь находится России здесь незачем, он же занятой, серьёзный человек. Прусс не из пальца деланный и очень хорошо его знал, поэтому заранее сходил в магазин и купил всё необходимое. Гил решил приготовить его любимое блюдо (Великий знает всё о своём «враге», даже любимое блюдо, ну или не любимое, не суть), а именно борщ, который он пытался приготовить. Как-то раз он впервые приготовил этот суп и первым дегустатором был Россия, который сказал, что «Неплохо, даже очень хорошо» правда после этого Бальшмидт перестал его готовить. Спустя большое количество времени Гилберт всё приготовил. Во время готовки Бальшмидт немного шумел посудой, после этого он заглядывал в комнату, надеясь, что хозяин квартиры не услышал возни на кухне и продолжает спать. А в основном всё проходило плавно, Гил даже что-то напевал себе под нос и готовка проходила налегке. После Пруссия начал искать лекарства в коробке. Так как Россия вообще не был болеющим, а если и болеющим, то точно не какой-то там жалкой простудой. Хотя Гилберт не знал, что творилось с ним в каком-нибудь 1769 году, например. Может он сам не помнит, что с ним было. Вместе со стаканом воды, ложкой, микстурой и таблетками, Бальшмидт тихо прокрался к кровати Ивана и поставил так же тихо всё на тумбочку. Пруссия посмотрел на Брагинского и был, и зол на него, и так же жаль. Зол, потому что тот ничего никому не сказал, даже Гилберту! А вот жаль просто потому, что вид России оставлял желать лучшего. Лицо немного освещалось светом из коридора и можно было заметить, что лицо выражает страдание всей планеты. Гил аккуратно докоснулся до его лба и заметил, что температура свыше тридцати восьми точно. После этого он решил написать записку, в каких дозах принимать лекраства и сообщить о существовании борща, приготовленный самим Гилбертом, хотя последнее не стоит упоминать, а то будет припоминать. Пруссия посмотрел на Ивана и закусил губу в раздумьях, немного сомневаясь, и в итоге просто выдохнул и чуть наклонился к русскому, поцеловав его в лоб и, мягко улыбнувшись, полушепнул: — Выздоравливай, идиот. После Гилберт уже собрался уходить, но перед выходом из комнаты услышал шуршания на кровати, что могло означать одно. — Я уже минут двадцать как не сплю, — голос Вани был немного хриплым и тихим, что делало его немного неузнаваевым. Бальшмидт повернулся, чтобы удостовериться, что это Иван, а не кто-нибудь ещё. Россия приподнялся на кровати и для него это было явно тяжеловато. — Если для тебя приподняться втягость, зачем мучаешь себя, идиот? Прусс встал около него и явно не одобрял его действие. А уж тем более, что не подал признаки жизни эти самые полчаса назад. — Мне не втягость, Пруссия. Я тебе не больная бабушка в доме пристарелых, — это не очень-то и оскорбило русского, а от такой заботы со стороны Гилберта было даже приятно тепло. — Да хоть дедуля в яме без рук и ног! — прусс возмущался и выглядел как мать, ругающая своего ребёнка за какой-то косяк. — То есть, тебя не смущает, что когда-то давно я подыхал от всяких болезней, а тут какая-то простуда? — Это не какая-то простуда. Ты, знаешь ли, не первый с кем я так вожусь, поэтому знаю, что тебе тяжело. И так пашешь как лошадь в поле, да и ещё о себе не заботишься. И никому не говоришь. Ваня посмотрел на него удивлённо, а потом тихо, немного хрипло, посмеялся. — Обиделся, что я тебе ничего не сказал? — Нет, не обиделся. Хоть бы какой-нибудь сестре сказал об этом, позаботились бы, — такое отношение России к себе немного выводило. — Почему ты так обо мне беспокоишься? Я думал, что тебе всё равно, — Ваня слабо улыбнулся, и было видно, что ему приятна такая забота. — Ну это чисто по старой дружбе, не выдумывай себе там ничего, — Бальшмидт смотрел куда угодно, но не на собеседника, хотя всё-таки перевёл на него взгляд, когда он долго молчал.  — Помнится, ты говорил, что обязательно убьёшь меня, проклянёшь, а тут забота по старой дружбе. — Времена меняются, знаешь ли. Вместо ножа я принёс лекарства. Бальшмидт жестом указал на лекарства, которые недавно принёс. — Ах да, спасибо. Приняв таблетку и выпив микстуру, Ваня всё положил обратно и немного почувствовал себя лучше. — Ну как? Получше себя чувствуешь? — Пруссия сел рядом с Иваном и немного беспокоился, а то вдруг дал не то. — Чуть лучше. Если ещё раз поцелуешь, я почувствую себя намного лучше, — Россия беззлобно ухмыльнулся пруссу. — Да и ты в задницу, придурок! — тут же возмутился Бальшмидт и еле удержался, чтобы не врезать собеседнику. — Если просишь такое, то чувствуешь себя очень даже хорошо. — Значит не поцелуешь? — наигранно-разачаровано спросил Иван. Не то чтобы он надеялся на поцелуй, но хотелось всё-таки ещё раз. Ответ Гила немного задержался, словно монарх, который думал: помиловать или казнить. — Нет, и не надейся. Я так сделал по привычке. России ничего не оставалось, кроме как смириться с этим фактом. — Я пойду. Не забудь поесть, пока не остыло. В этот раз получше по вкусу. — А ты не можешь остаться? — Нет, извини. Я брату обещал сегодня придти. Да и аристократ что-то соскучился без меня, — Гил не мог сдержать смешка и мягкой улыбки.  — Ну, это святое, — Ваня тихо и коротко посмеялся на слова Бальшмидта. — Всегда пожалуйста, мы же, — Пруссия на секунду замолчал, но продолжил фразу. — друзья. Иван нашёл в себе силы проводить его до выхода. Не хотелось, чтобы прусс уходил и было немного грустно, что было очень хорошо выражено на лице Брагинского. Они и так мало виделись в последнее время, в основном из-за большой нагрузки, да и сам факт того, что Гилберт так-то жил у брата так-то. — Заходи, пожалуйста, почаще, — напоследок сказал Россия другу. — Без проблем, — на легке ответил Гилберт. Гил только собрался уходить, но опешил. Он тут же аккуратно приблизил к себе лицо русского за волосы сзади и поцеловал его в уголки губ и, будто не желая этого делать, медленно отстранился, смотря на него. — Выздоравливай побыстрее. После этого Бальшмидт ушёл, закрыв за собой дверь, а Ваня ещё секунду простоял и улыбнулся. В этот вечер он стал счастливее *** Спустя час к России постучались. Ему уже стало лучше, так что проблем никаких не было. Но и открывать он не спешил. Ну кто может к нему придти в столь поздний час? Правда, на полпути ему пришлось поторопиться, потому что ночной гость начал стучать настойчивее. Открыв дверь, Ваня увидел Гилберта и явно был удивлён такому событию. Пруссия же воспользовался этим и проник в квартиру, закрывая дверь. — А ты…- начал было Иван, но его перебили. — В общем, я решил повременить с возращением к брату. Да и тем более, Запад ушёл с Японией и Италией гулять, а Австрия с Венгрией куда-то утопал. Что я буду там один дома делать? — Поэтому решил, что лучше провести время со мной? — Да, а почему нет? И кстати, — Бальшмидт протянул ему пакет, в котором оказались несколько бутылок пива, явно взятые из бара на вынос. — Выглядит многообещающе, особенно зная тебя. — Ох, да брось, я ничего даже не задумал, своей треуголкой клянусь, — Гилберт поднял руки на уровне плеч, якобы сдаваясь. — Которая вот-вот рассыпется от древности, — напомнил ему Брагинский, выгнув бровь. — Прямо как ты, — съязвил Пруссия, проходя в комнату. — Я не старый, — продолжил спорить Ваня, проходя за немцем. — Я и не говорил, что ты старый, я имел ввиду, что ты древний. Хотя разницы нет. — И правда что. И так-то не намного старше тебя. Мы считай ровесники. — Да-да, дедуль, конечно, — похлопав по плечу собеседника, Гилберт едва сдерживал смех. — Ну если тебе нравится разница в возрасте… — Россия говорил довольно серьёзно, что Пруссия в первые секунды действительно ему поверил. — Боже, ты мастер говорить такое. Но вместо ответа Ваня обнял его за талию, уткнувшись носом в плечо и мягко улыбнувшись. Гилберт обнял его в ответ и этот момент был самым счастливым за последние несколько лет.