Carnations

Дазай выкуривает вторую сигарету, выкидывая окурки через открытое окно. Он печально улыбается, вдыхая до жути мерзкий затхлый балконный запах. Ногой Осаму случайно задел старый велосипед, на котором он мечтал научится кататься, когда ему было лет девять. Тогда он в первый раз упал и его лучший, на тот момент, друг ржал над ним, пока Дазай потирал голую кроваточащую коленку. Осаму улыбнулся сильнее, вновь затягиваясь, выдыхая дым в серую стену с надписью "Лох", которая досталась ему в квартире от старых жильцов. Окна были давно заклеенны старым пожелтевшем скотчем. Они даже практически не закрывались, лишь сильный удар мог хоть как-то помочь. Но от этого оставались трещины, которых и так уже не мало на стеклах. Поэтому на балконе Осаму курит редко. Обычно предпочитает кухню, где он всегда присаживался у окна, высыпая пепел на пол, несмотря на наличие пепельницы. Но когда к нему приходит его одногруппник, Накахара Чуя, тот просто вынуждает Дазая курить на балкон, чуть ли не запихивая его туда, вручая в руки пачку сигарет, закрывая дверь за ним. Дазай на это смеется, но курит на балконе, пока Чуя сидит на диване, листая потерший роман Достоевского, перечитываемый им уже не раз. Докуривая третье сигарету, Осаму оставляет пачку сигарет на грязном подоконнике, смахивая с него пыль. Сегодня как раз тот день, когда его одногруппник готовится к завтрашнему экзамену, пока Дазай беззаботно сидит на соседнем кресле, покачиваясь, слушая музыку шумных соседей. Мать Накахары опять ушла в запой. Дома пьяные мужики, пристающие к Чуе, принимающие его за девушку. Ему больше некуда идти. Поэтому Дазай всегда знает, что если раздается звонок в дверь, то это либо пытается ворваться отец, гуляющий сутками, либо Чуя, сбежавший из дома в час ночи. В такие моменты Накахара был до жути беспомощен и слаб. На его плечах была тонкая олимпийка и потертые джинсы. Ничего нового, даже холодной осенью он ходил так. Чуя прижимался к груди Осаму и тяжело прерывисто дышал. Дазай думал, что он плакал, но никогда не показывал этого. Когда он отрывался, Осаму понимал, что больше он ничего ему не скажет. Накахара молча делает уроки, курит на его балконе и уходит к утру. Дазай правда не знал, гуляет он или идет домой. Они редко говорили, да и то это были вопросы лишь по теме учёбы. Сегодня вновь тот же вечер. Накахара сидит, листая страницы учебника, изредка поглаживая кошку Дазая, уже пристроившуюся на коленях одногруппника. Осаму пьет чёрный крепкий чай, оглядывая свою однушку, вслушиваясь в телевизионную программу, звук которой сбивает ритм музыки. Из пяти каналов выбор не большой, поэтому Россия 1 пойдет. Уже как классика. — Дазай? — Осаму приподнимает голову, сталкиваясь со взглядом Накахарой. Его глаза были наполнены слезами, он еле сдерживался, чтобы не зарыдать. Это было видно по его мимике и движениям тела. — Пожалуйста, обними меня. Осаму молча встает садясь рядом с Чуей. Сейчас тот особенно вымотанный и беззащитный. Накахара привычно утыкается к нему в грудь, пока сам Осаму облакачивается на скрипящий подлокотник дивана. Руки Дазай ложаться на спину Чуи, легко непринужденно поглаживая её. Дазай тяжело вздыхает, слышал всхлипы одногруппника, который сжимал его плечи сильнее обычного. Он впервые слышат его всхлипы. Дазай прикрывает глаза, не желая смотреть на старые обои. Не желая чуять запах дешевых сигарет и не менее дешевого пива. Не желая слышать чужие всхлипы. Он тоже имеет право быть слабым. Осаму тяжело зажмурился и, кажется, заплакал. По его щеке скатилась одна единственная слеза. И все. Такое ощущение, что стало ещё хуже. Теперь он ещё и чувстовал вину за свои слезы. За свою жалкость. Он не имеет право быть слабым. Резко Накахара отстраняяется и Дазай может видеть красные глаза и лицо, практически, чужого ему человека. — Ты не должен был это видеть, – четко проговорил одногруппник, поднимаясь с дивана. — Извини. Где ванная? — Должен. Не смей извиняться, — не менее четко приговорил Дазай, накидывая скинутую куртку. Отопления нет уже практически месяц, приходится жить в привычном холоде. — Ты никогда не показывал свои эмоции при мне. Я не думаю, что и проявил бы и их, если бы не случилось что-то и впрямь серьезное. Чуя резко оборачивается, смотря в серьёзные глаза, пытаясь разглядеть в них хоть что-то. Тщетно. — Им было плевать, парень я или девушка. Они животные, — тихо произнес Чуя, отворачивая голову. Дазай молча смотрел на то, как он сглатывает слезы, уставляясь в серый потолок, дуя на покачивающуюся лампу, будто это может помочь. — Плачь, — Осаму устремил взгляд на Накахару. — Выплесни всю боль. Ты не должен был этого терпеть. Ты имеешь право на слезы. Ты можешь чувствовать, плакать, смеяться. Так делай же это. Чуя прикусывает губу. Кошка вновь прыгнула ему на колени, мурлыча, желая, чтобы её погладили. Накахара гладит её, пока Дазай смотрит стальными глазами на него. — Ты ждёшь что я что-то скажу? — Чуя беззлобно усмехается, снимая капюшон. — Пошли в ванную. Дазай только сейчас разглядел рыжие волосы завязанные в хвост. Он даже не мог предпрложить, что у Накахары длинные волосы, которые он прячет за вечно накинутым капюшоном. Осаму первее проскальзывает в узкий коридор, кивая на нужную дверь. Чуя толкает её, даже уже не морщась от ужасного запаха. Он привык. У него дома также. Накахара включает воду, зная, что будет только холодная, идущая тонкой струйкой. Дазай молча наблюдает за всеми его действиями. Пока Накахара распускал хвост, пока мочил кончики кудрявых волос, с какой-то ненавистью проходясь по ней расческой. Дазай смотрел. Просто молча смотрел. — Принеси ножницы. Осаму безэмоцианально усмехается, подавая ножницы, уже находящиеся у него в руках. Чуя даже не удивляется, беря их в руки. — Стой, — Дазай дергает головой, переводя взгляд на волосы Чуи. Одной рукой он проводит по ним, аккуратно перебирая каждую прядь, а второй забирает ножницы из рук Накахары. Раздаётся звук ржавых ножниц. Толстая прядь волос лежит на полу. Чуя молчит, взглядом давая понять, что Дазай все делает правильно. Ещё пару взмахов и от длинных волос не осталось и следа. На Чуе вновь та прическа, которая была видна из под капюшона. — Я растил их два года, — с лёгкой и грустной улыбкой произносит Накахара, покручивая прядь отрезанных волос. — Это к лучшему, верно? Дазай пожимает плечами, уходя на кухню за веником, выметая все волосы к порогу. — Спасибо тебе, — Чуя подходит сзади, кладя голову на спину Осаму, чувствуя выпирающие кости, непрятно давящие на лицо. — Пожалуйста, — негромко отвечает Дазай, протирая лицо холодной рукой. Чуя быстро отстраняется, как обычно, после проявления своих эмоций, уходит в другую комнату, видимо, вновь засесть за учебники. Но все не как прежде. Накахара не сидит за учебниками, а курит свои сигареты прямо в комнате, глядя пустым взглядом куда-то в стену. Дазай подсаживается рядом, беря сигарету, тоже закуривая. Чуя даже не говорит ему ничего, хоть и отчетливо видел, как Осаму подносит зажигалку к сигарете. — Я ненавижу гвоздики, — неожиданно говорит Чуя, кладя голову на плечо Дазая. Осаму, несмотря на свою ненависть к тактильности молчит, кажется, наоборот не отказываясь от излишней откровенности. — Почему же? — Когда мне было четырнадцать, сожитель моей матери вечно крал гвоздики с кладбищ. Моя мать не знала об этом, поэтому всегда благодарила его за это и целуя его прямо при мне. Это было так мерзко. А знаешь откуда я узнал о том, что это гвоздики с кладбищ? Дазай вопросительно приподнял бровь, безмолвно задав вопрос. — Я помню, что клал этот букет своему умершему дедушке на могилу. Я знаю, что это были мои цветы, потому что на одном из них была вклеена записка "люблю тебя и скучаю" моим почерком. Я тогда возненавидел его. А он соврал, что это писал он. Моя мать очень долго хранила эти гвоздики. Он приносил новые, те засыхали, она из выкидывала, а эти, засохшие, она хранила долго. Даже после его смерти. Ими она и оствила мне шрам на руке. Пьяная была, не контролировала себя и избила меня. Сначала палкой, а потом и прошлась мне этими засохшими гвоздиками по руке. Дазай закатил рукав олимпийки Чуи, глядя на тот самый шрам на бледной коже. Накахара не пытался препятствовать действии Осаму, он молча смотрел на то, как он разглядывает этот шрам. — Наверное, ты ненавидешь его? — выдохнул наконец Дазай, отпустив руку Чуи. — Ты прав. Это не просто шрам. Это как воспоминание. В тот день, когда она оставила мне этот шрам, я ушёл на кладбище. На могилу своему дедушке. Но её не было, понимаешь? Её просто снесли, как мусор. А вместо него была похоронена какая-то девушка. Не знаю кто она, но тоже ненавижу её. Осаму провёл рукой по волосам Чуи, слегка взъероша их, кинув выкуренную сигарету на холодный пол. Слов тогда не надо было. Накахара чувствовал сочувствияе и поддержку. Он чувствовал, что тут он может быть в безопасности. Тут его не тронут, не изобьют, не посчитают за жертву. Он чувствовал ту самую ценность, потерянную года назад. Всего одного дня хватило, чтобы привязаться к незнакомому человеку и довериться ему. Он не пожалеет. Он прав в каждом своём слове.