У мясной лавки, усыпанной опилками

Обучение, которое проходят городские стражники Ба Синг Се, длится двенадцать недель. Зуко завершает его за три. Это занимает у него так много времени только потому, что его представление о несмертельной силе было отточено во Дворце Огня на коленях его отца… или под его сапогом. У Ба Синг Се множество законов, которые Зуко запоминает все. Его наставник просто смотрит на него мгновение, когда он слово в слово повторяет, что именно представляет собой пьянство и нарушение общественного порядка. Он умеет читать. Он может бить людей дубинкой. Он преуспевает в том, чтобы красться в тенях и находить неприятности даже там, где их быть не должно. Он — вундеркинд. Для него это новый опыт. Он — кошмар для людей, которые за него отвечают. Это знакомо. И сейчас он терпеливо ждет, пока целительница закончит осмотр. — Вы уверены, что он не может слышать этим ухом? — с сомнением спрашивает наставник. — И у него действительно настолько плохое зрение? Целительнице не совсем удается удержаться от того, чтобы не закатить глаза. — Он не подходит для армии, — говорит она, повторяя слова целителя, который осматривал всех молодых людей подходящего возраста, входящих в город. — Я слышу, — повторяет Зуко, еще один усталый рефрен. — Иногда звенит. И я прекрасно вижу. Целительница убирает руку из зоны его ограниченного периферического зрения. — Сколько пальцев? — спрашивает она. Зуко упрямо молчит. Он не знает и не хочет выставлять себя дураком, угадав неправильно. — Не армейский материал, — вздыхает наставник, смирившись. — Какая жалость. Нам бы не помешал кто-нибудь вроде него на Стене. На этот раз Зуко благодарен за свой шрам. Ужасно чувствовать себя ничтожным, недостойным и неспособным. Каждая клеточка его существа, которая так долго стремилась быть лучшей, лучше Азулы, достаточно хорошей для его отца, отвергает слова целительницы. Он может делать все, что может делать любой другой человек, задом наперед и с закрытыми глазами. Он не хочет воевать со своими соотечественниками. У него не было бы выбора, если бы его отправили на Стену. Непрерывные попытки Народа Огня прорвать Внешнюю Стену — это не осада, не такая, какую дядя держал в течение шестиста долгих дней, но они держат армию Земли занятой. Насилие поет у Зуко в крови, немного как молния и немного как виски. Дядя может подавать чай и улыбаться покупателям в грязной чайной Пао в Нижнем кольце. Зуко пытался, и он ввязался в бой на мечах из-за своих проблем. И вот теперь он здесь, а целительница тычет пальцем в шрам, портивший его лицо. Он не годится для военной службы, но, несомненно, может служить в городской страже. Дядя не очень одобряет это. Слишком опасно, говорит он. Как будто остальная часть жизни Зуко прошла в безопасности. По крайней мере, если бы кто-то попытался убить его на улице, ему бы по-настоящему заплатили за его хлопоты. Если никто не смог всадить ему нож между ребер во Дворце Огня, никто бы не справился с этим здесь. Служба в качестве стражника также ослабит подозрения, которым подвергся молодой фехтовальщик. Ему действительно не следовало выходить из себя из-за Джета. Все было не так уж плохо. Выданная ему дубинка издает удовлетворительный звук, когда встречается с плотью, и синяк, если он останется, будет глубоким. Зуко это нравится. Ему не нравится, как смотрит на него тренер. Мужчина старше, он седой и явно отслужил на Стене в свое время. Он также яростно хмурится своими кустистыми бровями. — Что? — против воли спрашивает Зуко. — В этом-то и вопрос, не так ли? Что мне с тобой делать? — Дайте мне работу, — говорит Зуко, которого тошнит от риса и дважды использованного чая. Стражники, даже условно осужденные, зарабатывают достаточно денег, чтобы хватило дяде на пельмени, если не на чай. — Да, я полагаю, что должен, — тяжело говорит тренер. — Он подходит для стражи? Этот вопрос адресован целительнице, она кивает. — Просто отлично, сэр. — Тогда ты встретишься со своим напарником, когда он придет на вечернюю смену, — говорит тренер. — Но не шибко надейся. Цзяньцзюнь обычно работает в одиночку. Ему не понравится, что он застрял с ребенком. — Я не надеюсь, — бормочет Зуко. — Я голоден. Тренер игнорирует его. — Вздремни немного, если хочешь. У тебя есть, может быть, пол колокола, прежде чем он будет здесь, и тебе понадобятся силы на сегодняшний вечер. Зуко работал и при меньшем количестве сна, но он подчиняется. Легко закрыть глаза в комнате отдыха на посту охраны восточного сектора Нижнего кольца, еще легче выровнять дыхание, когда темнота обрушивается на его голову. Он просыпается, когда кто-то пинает стул, на котором он устроился, и еще до того, как он открывает глаза, в его руке оказывается нож. Человек, который разбудил его, безмолвно хмыкает. Он высокий и бледный, как бледны все, кто проводит вечера, блуждая по темному городу. Цвет его лица нарушают только пятна шрамов, оставшиеся от того, что он находился слишком близко к взрывчатке Народа Огня. — Ли? — спрашивает мужчина, и Зуко кивает. — Я Цзяньцзюнь. Следуй за мной. Зуко так и делает, бесшумно поднимаясь на ноги. — Яочуань говорит, что ты какой-то вундеркинд, — задумчиво говорит Цзяньцзюнь. Зуко требуется мгновение, чтобы вспомнить имя. Яочуань — тренер. Для новобранцев он — сэр, да, сэр, или нет, сэр. Зуко не отвечает на предположения Цзяньцзюня о его способностях. — Яочуань хочет, чтобы я присмотрел за тобой. Он, кажется, думает, что у тебя есть потенциал. Что действительно есть у Зуко, так это преимущества, которые дает то, что он вырос богатым, даже если не любимым. Он умеет читать, писать и держать клинок. У него хорошие манеры, и он каждый вечер тщательно вычищает грязь из-под ногтей. На нетренированный взгляд это выглядит многообещающе. — Ты ничем не лучше остальных из нас, — говорит Цзяньцзюнь. — Я никогда этого не говорил. — Я не спрашивал, мальчик. Зуко гасит свой поднимающийся гнев, как фитиль свечи. Он по-прежнему молчит. Цзяньцзюнь снова хмыкает, на этот раз задумчиво. — Ладно. Нам нужно пройти около мили, прежде чем дойдем до Ночного рынка. Зуко следует за ним, насторожившись в поисках признаков неприятностей на темнеющих улицах. Их там нет. Сумерки — это переходный момент, слишком поздно для играющих на улицах детей, и слишком рано для ночной жизни выползать из укрытий. Они проходят мимо двух агентов Дай Ли на крыше, но Цзяньцзюнь игнорирует их, поэтому Зуко делает то же самое. Они пробираются по переулкам, между многоквартирными домами, по вонючим канавам, вокруг контейнеров, полных мусора. Цзяньцзюнь пугает карликовую пуму, отрывая ее от еды. Женщины проходят мимо них, сбившись в группы. Возвращаясь со смен на заводе или с рабочих мест Среднего кольца. Они настороженно смотрят на Зуко и Цзяньцзюня, сбиваясь в кучку. Городские стражники — не Дай Ли, но им тоже нельзя доверять. Если их недоверие и беспокоит Цзяньцзюня, это не отражается на его лице. — У тебя есть деньги? — спрашивает он, игнорируя двух запыленных женщин, которые переходят улицу, чтобы избежать их. Зуко пробыл в городе достаточно долго, чтобы не отвечать на этот вопрос. — Для Ночного рынка, — уточняет Цзяньцзюнь. — Там есть еда, и нам разрешен перерыв. — Дома есть еда, — говорит Зуко. — А есть ли? Зуко бросает на него взгляд. — Никто не вступает в стражу, потому что хочет этого. Тебе нужны деньги, а армия тебя не возьмет, — он делает паузу, изучая покрытое шрамами лицо Зуко. — Или ты уже был в армии. Зуко качает головой. — Я не был солдатом. Просто покорителю огня не понравилось мое поведение. Это даже правда, и это самое худшее. Цзяньцзюнь пожимает плечами на этот комментарий. — Ты не так уж плох, по крайней мере, для такого новичка. — Спасибо, — говорит Зуко. Они идут в тишине, пока колокола не прозвонят семь раз и солнце полностью не зайдет за Стену. Оно все еще горит — Зуко это чувствует, — но больше не освещает Ба Синг Се. Цзяньцзюнь ведет их к площади, на которой расположен Ночной рынок. Он открывается еженедельно и немного похож на фестиваль, за исключением того, что из праздничного здесь есть только уличная еда и музыканты. Зуко ловит взгляд карманника и поднимает свою единственную бровь. Мальчик вынимает руку из сумочки женщины, на которую нацелился, показывает Зуко свои ладони, чтобы доказать, что они пусты, и убегает. — Неплохо, — говорит Цзяньцзюнь, слегка одобряя. — Хочешь кебаб? Зуко хочет, и Цзяньцзюнь приносит ему два. — Не привыкай, что я тебя кормлю, — твердо говорит мужчина, а затем покупает ему булочку, начиненную сладкой пастой из красной фасоли. Он любезно не комментирует, когда Зуко аккуратно заворачивает ее в салфетку и засовывает в карман, чтобы позже поделиться с дядей. Ему повезло, думает про себя Зуко. Со слов тренера Цзяньцзюнь казался устрашающим. Насколько он мог судить, старик просто волновался. Это было понятно. Может, в Ба Синг Се и не было войны, но на Стене война определенно была. Если Цзяньцзюнь шарахался от фонарей и дергался от внезапных звуков, что ж. Не Зуко его судить. Ему также повезло, что его первая настоящая смена была на Ночном рынке. По большей части люди вели себя прилично. Они знали, как легко в противном случае Дай Ли могут заставить их исчезнуть. Зуко пугает еще двух карманников и спугнул бы третьего, но Цзяньцзюнь кладет руку ему на плечо. — Человек, которого она собирается ограбить, из Верхнего кольца, — бормочет он. Зуко обдумывает это. — Дворянин? — Или богатый торговец. Готов поспорить, что он здесь, чтобы найти развлечения в трущобах, где, по его мнению, не будет последствий. Мужчина неприятно ухмыляется девушке, продающей цветы, что заставляет его думать, что Цзяньцзюнь прав. Зуко ловит взгляд карманницы и очень многозначительно смотрит в другую сторону. Богачу требуется десять минут, чтобы заметить, что его кошелек с монетами исчез, и, когда он подходит к Цзяньцзюню, чтобы пожаловаться, тот просто спокойно моргает. — Вы видели, как кто-нибудь взял его? — Ну, нет, — бормочет мужчина. — Вы могли его уронить? — Думаю, да, но… — Мы будем держать ухо востро, господин, — мягко говорит Цзяньцзюнь и уходит, прежде чем человек сможет сообщить свою контактную информацию на случай, если кошелек с монетами найдется. Зуко внимательно смотрит на своего нового напарника. Часть его чувствует, что он должен расстроиться из-за богача — когда-то и он был богат, и было неприятно думать о том, что могли думать о нем слуги и охранники, — но остальная часть его помнит, как он голодал и как унизительно было, когда дядя танцевал за несколько лишних медяков. — Собираешься донести на меня? — интересуется Цзяньцзюнь. — За что? — невинно спрашивает Зуко, принимая решение. — Согласно третьему пункту седьмого раздела кодекса городской стражи Ба Синг Се, мы несем ответственность только за жителей кольца и сектора, к которым приписаны. — Когда Яочуань сказал, что ты выучил наизусть книгу правил, я ему не поверил, — говорит Цзяньцзюнь. — Скажи мне, там есть что-нибудь насчёт ещё одного кебаба? — Нет, — говорит Зуко. — Думаю, что нет. — Я думаю, что оставлю тебя, мальчик. Думаю, я тебя оставлю.