Ты меня похоронишь

Зелёный причиняет боль. Разрез вдоль грудной клетки, рассеченные рёбра, разведённые в стороны как крылья, пальцы, обхватившие трепещущее сердце — так это произошло. Этим и является — казнью. Она сжала его сердце и вырвала, оставила в своей власти. Так это ощущается — проигрышем. Океаном, поглотившим его, забравшим на дно, чтобы остался в темноте и гнил, чтобы в груди ссадило, болело, чтобы это чувство причиняло страдание постоянно. Когда-то было лишь мыслью, тенью мысли, маленькой точкой, пульсирующей в сознании. Когда-то отодвигалось на второй (десятый) план, когда-то отвергалось, когда-то почти исчезло, но на самом деле только притихшим зверем свернулось в клубок и спало, ожидая своего часа, когда цель будет достигнута, когда ненависть и месть покинут разум, когда в голове немного освободится пространство. И тогда зверь проснулся, зарычал в черепной коробке, глубже вонзил когти в сердце, забился в животе, требуя внимания, требуя свободы. Зверь пожирает его, уничтожает то, кем он себя считал всю жизнь, рвёт принципы с корнем, насмехаясь над прошлыми убеждениями. Зелёный причиняет боль, но вместе с тем усмиряет зверя. Воспоминания залечивают раны, стирают шрамы, прохладной водой тушат пожары в душе. Саске пытается не думать о ней в своих странствиях — по итогу думает постоянно. И поэтому возвращается. Дождь сопровождает его в родную деревню, заливает булыжные мостовые, холодит кожу, когда Саске проходит через ворота. Они встречают его вдвоём. Наруто сгребает в свои медвежьи объятия, слегка приподнимая над землей, сдавливает руками грудную клетку. Саске с трудом освобождается и ворчит, но все же похлопывает друга по плечу. Сакура стоит чуть поодаль. Волосы липнут к белому лицу, и она легким движением убирает их за уши. А потом улыбается. Возможно он не погиб на войне только для того, чтобы его уничтожил изгиб её губ. Два года — долгий срок. Два года, чтобы он осознал неотвратимость своих чувств, силу, удерживающую на краю бездны и не дающую ему упасть во тьму. Два года для Сакуры, чтобы сделать с этой скалы шаг и разбиться, чтобы уничтожить себя в боли и тоске, чтобы собрать осколки души заново, изгнав из них недуг. Саске болен, не может отвести взгляд, он зависим; она — здорова. Сакура счастлива, и в её рецепте счастья нет для него места: она работает, ходит на свидания, и её подруги шепчутся о скором предложении. Саске живет в доме с призраками, почти не спит по ночам и смотрит на луну. Он потерян, реальность приводит в недоумение, ведь не так он представлял себе жизнь в Конохе. А на что он надеялся? Что Сакура станет ждать его после нелепого тычка в лоб? Станет ждать два года, так же, как ждала всю жизнь? Внутри рвётся душа, пока он слушает её. Она кусает нижнюю губу, мечтательно улыбаясь, и смущенно смотрит на них с Наруто. Саске роняет сухое поздравление, пока в агонии бьется сердце. Нечто гибнет в нем, разбивается, кислота её слов разъедает мозг. Он почти физически ощущает, как теряет её. И это глупо, ведь Сакура никогда ему не принадлежала. Он вглядывается в зелёные глаза, изучает линию ресниц, переводит взгляд на руки, которых никогда по-настоящему не касался, которым не позволял прикасаться к себе. — Ты не можешь выйти за него, Сакура! — Наруто бьет кулаком по столу и к ним оборачиваются немногочисленные гости ресторана. Парень на тон понижает голос. — Сколько ты знакома с этим Манасэ? — он произносит имя парня почти с отвращением. — Три месяца, но суть не в этом. Я готова… мы оба готовы. Это взвешенное решение, которое… — Херня собачья, — цедит Наруто. Сакура краснеет, поджимает в злости губы, но не успевает возразить. Наруто встаёт, с шумом отодвинув свой стул. Он бросает тяжёлый взгляд на подругу и переводит на Саске. — Я пойду, аппетита нет. А вам нужно поговорить. После его ухода звенит тишина. Сакура смотрит на своё нетронутое блюдо, Саске равнодушно изучает стену напротив. — Наруто драматизирует, — тихий голос Сакуры проникает в него с воздухом. Каждая клеточка Саске будто стремится к ней, желает почувствовать всё, с ней связанное. Зря вернулся. — Не знаю, почему он считает, что мы должны поговорить, ведь всё в прошлом, — не смотри на неё. Трещина пересекает стену, дробя рисунок обоев. Харуно неловко смеётся. — То есть, ничего ведь и не было, так что странно звучит «все в прошлом». Просто… закончилось. То, что было. — она молчит ещё тридцать секунд. Саске тонет в узоре стен, его мысли зацикливаются, будто он идёт вдоль раковины улитки. — То, что не случилось. Саске ничего не отвечает, он не знает, что может сказать. Не выходи за него? Это эгоистично, неразумно, глупо. Но Учиха чувствует на себе её взгляд, и кожа под ним горит. — Когда свадьба? — В конце месяца. Так быстро. Он все же не выдерживает и переводит на неё взгляд. Между ними десяток сантиметров, а ощущение, что сотни километров. — Я ухожу в конце месяца, — только сказав это, он понимает, что действительно собирается уйти. В глазах Сакуры что-то меняется, мелькает эмоция, которую Саске не может понять. — Уходишь?.. Но я думала, ты вернулся навсегда. — Меня здесь ничего не держит. Она кивает. В зелёных глазах вновь спокойствие. Остаток вечера они не разговаривают, доедают свою еду и расходятся по домам. Саске не спит всю ночь, лежит на спине и следит за лунным светом, стекающим по стенам комнаты. Он прокручивает в голове этот разговор, не понимает, почему Сакура не попросила его остаться. Или почему он не попросил её пойти с ним. Солнце гибнет, и облака тонут в его красной крови, крона деревьев изумрудной сетью оплетает небо. Саске ощущает спиной каждый камешек, врезающийся в кожу. Его глаза следят за воробьём, прячущимся в листве. Он лежит так часами, просто чтобы не находиться в деревне, где все обсуждают свадьбу Сакуры и хирурга из её больницы. Он даже не пытается запомнить его имя, не позволяет этому парню занять какое-то место в голове. Только не рядом с образом Харуно. Когда-то в прошлом, будучи двенадцатилетним подростком, он размышлял о своём будущем, о том, что будет после мести, о возрождении клана. Он думал, что женится по-расчёту, выберет самую сильную куноичи из окружения. Саске смутно представлял себе семейную жизнь и толком не думал, как это будет. А однажды, лёжа в постели и пялясь в стену, он неожиданно подумал о Сакуре. И в этой мысли было так мало логики, что Саске тут же изгнал её, выругавшись, что назойливая добралась и до его ночных размышлений. Он по наивности решил, что это случайность. Однако внутри него всегда оставалось место для подобного. Когда он изгонял мысли о мести, о своём долге, когда представлял жизнь после, без его желания в голове возникал образ розоволосой девочки. Она хотела уйти с ним тогда, в самый первый раз, Саске ни на мгновение не сомневался в отказе. Тогда она убила его впервые, произнося те слова. — Я люблю тебя. Кинжалом в сердце. С тех пор утекло много воды, они повзрослели, изменились… её чувства тоже изменились? После всего, что она говорила? Конечно. После всего, что он не сказал. После всего, что сделал. Когда на небе зажигаются первые звёзды, Саске лениво садится, разминает затёкшие мышцы руки. Пальцы замирают, едва коснувшись обрубка. В больнице его вновь пытались уговорить на протез, но он отказался. Фантомная боль порой нестерпима, однако она напоминает ему о том, кто он есть, через что прошёл и сколько потерял. Саске грустно усмехается, поднимаясь на ноги. Возможно он просто внутренне стремится к наказанию, считает, что если потерял руку, значит заплатил высокую цену и достоин прощения. Вечерний ветер заползает под одежду, пуская стаю мурашек вдоль позвоночника. Пульсация чужой чакры проходится по нервным окончаниям. Саске знает, кто за спиной ещё до того, как оборачивается. — Извини, не хотела тебя беспокоить. Я часто здесь гуляю. Розовые волосы собраны в хвост на затылке, обнажая тонкую шею. На ней непривычная одежда: чёрная майка, десятком узких лент обхватывающая плечи, и длинная юбка с симметричными разрезами до середины бёдер. — Я уже ухожу, — роняет Саске. Он подходит ближе, снимает с себя плащ и протягивает ей. Сакура смотрит ему в глаза и всё вокруг странно. Они одни, но рядом с ними будто призраки прошлого: прошлые Саске и Сакура, сотни копий, сотни разговоров, сотни ошибок и ран, которые они друг другу наносили. Когда её пальцы обхватывают плащ, Саске отчетливо видит себя, вырывающим её сердце. — Спасибо. Уголки его губ едва приподнимаются в улыбке. Она благодарит за своё убийство. Боги, как иронично. Он обходит её, оставляя за спиной все размышления. Возможно стоит покинуть деревню раньше, зачем ждать канун ее свадьбы. — Саске. Он замирает, чувствует её взгляд между лопаток. Снова воспоминания бьются в черепной коробке. — Не нужно уходить, Коноха тебя примет рано или поздно. Ты сделал достаточно для деревни и заслуживаешь покой. Саске, ты ведь хотел восстановить свой клан! Нужно заняться кварталом Учих и… — За пределами деревни много миссий, которые выполнить могу только я. — Ты нужен не только миру снаружи, Саске-кун. Он оборачивается. В глазах рябит, когда он смотрит на неё. Сакура до сих не надела его плащ, только сжимает в руках, глядя на него. Он открывает рот, чтобы вновь возразить ей, объяснить, что его путь лежит за пределами Скрытого Листа, но вслух произносит совсем другое: — Почему ты выходишь за него? Сакура едва вздрагивает. Саске поздно осознаёт свой вопрос, во рту пересыхает, а сердце сбивается с спокойного ритма. Она неловко улыбается, заправляя выбившийся из хвоста локон за ухо. — Манасэ хороший парень и он любит меня, — она замолкает на какое-то время, ожидая ответ, но Саске молчит, словно её слова просто пустой звук. — Он любит меня! Он добрый и понимающий, в нём нет темноты, я верю, что он поможет мне, что он поведёт меня к свету. Я этого заслуживаю, Саске, — её голос дрожит, Саске чудятся слезы в зелёных глазах. — А я плохой, — тихо констатирует Учиха. И сново это не то, что он хотел сказать. На её лице расцветает улыбка, но от неё по коже пробегает холодок. — И ты меня не любишь. Совсем другие слова, но ощущаются тем же кинжалом, что и годы назад. Саске сглатывает, заставляет бурю внутри утихнуть и раствориться в крови. Он уходит, крепко стискивая челюсти, останавливая весь поток слов. Его душит необходимость, душит желание на грани боли. Это всегда будет казнью? Жизнь слишком безжалостна.