Где-нибудь в другом мире

Люсия запрокидывает голову и громко смеется. У нее глухой, прокуренный голос, она глотает одну за другой сигареты из мятой пачки со старым, почти забытым логотипом «Malboro». Она нашла ее неделю пару дней назад в кармане куртке, небрежно оставленной в шкафу до следующей зимы. Совсем как в детстве — тогда они находили не сигареты, а деньги и мятые трамвайные билеты, конечно же «счастливые». А теперь вытаскивать из шкафа куртки и теплую обувь больше не нужно. Зима не настала, так и осталась холодной, промозглой осенью. Серым пейзажем, залитым грязным дождем, остался их родной город со всеми этими скользкими улицами и заброшенными «бетонками». Амелия глубоко вдыхает, стараясь почувствовать хотя бы намек на морозную свежесть. Но вокруг пахнет лишь пылью и кровью — чертовы живодеры, которым что куртка, что шкура. Шатаются где-то внизу бесполезными призраками, отголосками некогда многомиллионной цивилизации. Амелия привыкла к их виду и неразборчивому бормотанию под окнами по ночам. В принципе, они довольно похожи на пьяниц у детской площадке во дворе — звон битого стекла заменяет звон бутылок, а запах гари и пыли точно сигаретный дым. — Если ты не отойдешь от края крыши, я не стану отскребать тебя от асфальта. — Глупости! Ты не дашь мне упасть.

Лгунья.

Они пробираются в магазин, так тихо-тихо, точно дети ночью на кухню за спрятанными конфетами. Только вместо конфет — хлам, который они без разбора пихают в рюкзаки. Лучше урвать что-то лишнее, чем потом возвращаться за мелочью. Это уже не круглосуточный «гастроном», куда они бегали за чипсами и газировкой. Окна больше не горят, приветливым желтым свечением выделяясь в сумерках, а задолбавшиеся кассиры — всего лишь толстые крысы, снующие по стойке и между стеллажей. Люсия находит букет засохших цветов, спрятанный кем-то на самой верхней полке стеллажа. Удивленно рассматривает свою находку и вдруг смеется. Громко, отчаянно. Так смеются лишь те, кому терять уже нечего, кроме собственной шкуры. Амелия вздрагивает и оборачивается, едва не выронив из рук пыльную банку тушенки — раньше стоила бы половину карманных денег, а сейчас они выносят ее ящиками, если повезет конечно. Люсия протягивает ей этот облезлый букет и широко улыбается. Точно мальчишка довольный идиотской выходкой. Когда-нибудь Амелия бы смутилась подобной шутки, твердо решив для себя, что никто вроде Носеды не может быть настроен серьезно. А сейчас ей хочется лишь укутаться в эту грязную зеленую куртку и зарыться носом в воротник, чувствуя на своей шее теплое дыхание с запахом сигаретного дыма. Амелия смеется дрогнувшим голосом и вынимает из букета всего лишь один цветок, чтобы спрятать в карман. Люсия с довольной улыбкой выкидывает остатки засохшей травы и отряхивает руки о джинсы прежде, чем вернуться к сбору припасов — не хотелось бы снова вылезать из убежища в такую дрянную погоду. — Какого черта! — Хей, Блайт! Давай сдохнем вместе и заберем с собой весь чертов мир!

Лгунья.

Они бредут по темной, обшарпанной улочке. Амелия по привычке запрокидывает голову и вглядывается в фонари, но они даже глухо-оранжевым не горят. Раньше лампочка в таком могла бы внезапно вспыхнуть и залить тротуар мягким желтоватым светом. Сейчас стоят мерными столбами — они с Люсией считали, если этой дорогой по прямой ровной пятьдесят два фонарных столба отделяют их от убежища. Люсия задумчиво мнет в руках опустевшую пачку, протягивает подруге последнюю сигарету, но та даже не замечает. Не смотрит по сторонам и под ноги, сосредоточенно считая столбы. Носеда хватает ее за руку и тянет к себе, все той же нахальной улыбкой отвечая на удивленный взгляд. Протягивает руку и накидывает на голову девушки капюшон от толстовки, мимолетом коснувшись щеки. Мягкая и чересчур теплая для такого холодного дождя. — Давай, нам нужно вернуться домой, пока не стемнело. — Оу-у, ты зовешь эту помойку домом, Блайт? — Еще слово и он станет твоей могилой.

Лгунья.

Люсия не спит. В который раз проверяет засов на люке и выглядывает из маленького чердачного окошка. Дождь барабанит по крыше, поет не колыбельную, а скорее нагнетающую мелодию, как в тех старых ужастиках — точно пианист тощими пальцами перебирает клавиши фортепиано, пока обреченные герои пробираются по коридору заброшенного здания и подходят к заветной двери, ведущей прямиком в лапы долбанутого на всю голову маньяка. Они сидят здесь уже несколько месяцев, почти безвылазно, почти молчаливо. Какое-то время Люсия еще выбиралась на крышу, чтобы незаметно выкурить очередную сигарету. А сейчас хватает с коробки, заменявшей им стол, почти опустевшую бутылку какого-то непонятного пойла, и жадно глотает. Кашляет, вытирает рукавом губы и старается сморгнуть проступившие на глазах слезы, а потом садится на пол рядом со потрепанным спальным мешком. Когда у ее младшей сестры были подобные ночевки. Ее друзья заваливались в комнату, шумно обсуждали что-то, играли в «настолки» и карты — когда им предлагали старшие. Они пили сок, ели печенье, читали фантастику и зачем-то придумывали возможные концовки или истории с полюбившимися героями. Люсия сейчас не отказалась бы от одной из таких историй про себя и Амелию. Может быть где-нибудь в другом мире, может быть они были бы врагами, ненавидели бы друг друга до дрожи и постоянно собачились.

Но они были бы.

Люсия тянется к ней, гладит ее по волосам и бледной, пылающей от жара щеке. Амелия почему-то вздрагивает и хватает ее за руку, сжимает слишком крепко, неестественно. А потом улыбается. Эту типичную «блайтовскую» ухмылку Люсия знает лучше всего — еще бы, ведь именно с нее все и началось когда-то давно. Вернее всего лишь несколько лет назад, но им обеим кажется, что прошел с добрый десяток. Амелия отпускает ее руку, лишь только затем, чтобы обхватить шею и заманчиво склонить голову набок. Улыбка у нее такая нелепая и дурацкая — вроде бы дерзкая, но как у напуганного ребенка перед прыжком с тарзанки. И Люсия хочет удержать ее от этой безрассудной выходки или хотя бы поймать там, внизу, на самом дне этого осушенного озера. Но это же Блайт. Она никого не слушает, не следует правилам и всегда остается на высоте. Где-то там, где Люсия никогда не могла до нее по-настоящему дотянутся, точно до рассветной звезды. Люсия притягивает девушку к себе и обнимает ее так крепко, как только может. Тянется, чтобы поцеловать, но Блайт упрямо прячет лицо в плечо, уткнувшись носом в грубую ткань знакомой зеленой куртки. Нельзя ей, как бы не хотелось, и Люсия знает об этом, понимает как-то мысленно на уровне подсознания. Но какое ей дело до того, что правильно, а что нет, если сейчас все, что ей остается — обнимать свою подругу, упрямо отказываясь отпускать. Точно ребенок, хватающийся за мать, когда та его оставляет в незнакомом месте. Этом новом, незнакомом мире, где нельзя даже прогулять пары, просто потому что больше нет ни пар, ни университетов с их преподавателями и знаниями, которые уже никому не понадобятся. Где-то в другом мире они могли бы прогуливать их вместе, обнимаясь так же на лестнице. Люсия могла бы даже поцеловать ее. Девушка усмехается сквозь сжатые зубы — звучит невероятно. — Эй, ты же найдешь их? — Заткнись. Мы найдем их, понятно? Мы, никакая не я! — Да, конечно… Мы найдем их, я обещала…

Лгунья.

Какого черта ты соврала мне, Амелия Блайт?