«О надлежащем поведении», издание второе, исправленное и дополненное

Патрулировать Облачные Глубины прекрасной лунной ночью Лань Ванцзи было особенно приятно. Холодный свет с небес усиливал строгость этого места, делил его на белое и черное острыми гранями, воплощенный мир словно обретал свои четкие правила, подобные тем, что высечены на Стене Послушания. Пейзаж радовал сердце и глаза, и только в одном месте какая-то нелепость портила ровную линию крыши. Человек полулежал на черепичном скате и пил вино из кувшина, и было это зрелище в высшей степени непристойным. Лань Ванцзи оно возмутило до глубины души. О существовании непристойности он раньше знал только из книг, но сейчас понял — это именно она. Нарушитель спокойствия на крыше нагло растопырил ноги, одежда его на груди была перекошена, оголяя лишний кусочек кожи, а горло при каждом глотке нелепо дергалось. Но хуже всего была рука с зажатым в ней кувшином: лунный свет окатил ее сияющей белизной, резко контрастирующей с тенями на одежде, и от этого в груди Лань Ванцзи поднялась волна возмущения. Промелькнула легкая мысль о кисти и лучшей бумаге, но он отбросил ее — не стоило переводить на всяких проходимцев свои сокровища. Хотелось схватить этого наглеца за плечи, силой усадить как подобает, поправить одежды, чтобы никто не видел этой ямки над ключицей, и что-то сделать с его шеей. Ванцзи еще не придумал, что именно. Может, попросить дядю записать новое правило? Запретить эту шею и эти руки? Он так и не понял, что именно его раздражает в них. Наверное, это его праведная природа так реагировала на существо, всем своим видом олицетворяющее прежде неведомую непристойность. После Лань Ванцзи узнал, что на учебу прибыли приглашенные ученики. Но ни один из них не раздражал его так, как ночной пьяница с крыши. Ведь Лань Ванцзи был честен с собой и не мог возлагать всю вину на другого: возможно, это с ним самим что-то не в порядке. Надзирая за приглашенными учениками, он следил и за своим состоянием, но сколько бы другие юноши ни бегали, ни толкались, ни разговаривали слишком громко и ни пили по ночам чай и даже притащенное кем-то (кто бы это мог быть?) вино, они все равно не вызывали у Ванцзи такого бурного отклика, как этот непристойный по фамилии Вэй. Будь Ванцзи его отцом или учителем, выбрал бы ему другое взрослое имя, «Учи», бесстыжий. Впрочем, сожалений этот Вэй Усянь тоже не привык испытывать. Когда он все-таки попался с только что подстреленным фазаном, его привели к Лань Ванцзи, чтобы тот назначил наказание. Наказание было предусмотрено правилами, но Лань Ванцзи пришлось бороться с собой, чтобы не увеличить его. Ведь Вэй Усянь снова выглядел как ходячая непристойность. Встрепанные волосы вызывали желание расплести его прическу, не жалея и дергая изо всех сил, а затем выбрать оттуда веточки и мелкий травяной мусор и уложить как следует. И пахло от него не так, как положено: травой, кровью несчастного фазана, пылью, потом и солнцем. Этот запах Ванцзи срочно потребовалось запретить правилами, потому что он раздражал, требуя еще раз опрокинуть этого грязнулю в траву и валять по ней, пока он не превратится в совершеннейшее чучело. Или что-то подобное — Ванцзи не очень понимал пока свои желания. Наверное, ему следовало несколько раз переписать все, что говорят правила о непристойности, а после помедитировать в ледяном источнике. Но сначала… — Запрещено умерщвлять живых существ в Облачных Глубинах. Двадцать палок. — Но я застрелил фазана вне Облачных Глубин, Лань Чжань. Я просто принес его сюда, чтобы приготовить, а это не запрещено, я точно знаю. — Запрещено покидать Облачные Глубины без разрешения. Двадцать палок. Запрещено спорить со старшими. Еще пять палок. Фазана выбросить. — Э-э-э, Лань Чжань! Фазана-то зачем? Я все равно его уже убил, получится, что он умер зазря, не сделав ничего для своего перерождения. Тебе не стыдно мешать совершенствованию других существ? Ты что, только о себе и думаешь? Это была уже не просто непристойность, а какая-то глупость. Ее хотелось слушать еще, а для этого надо было продолжать спорить. Но в учебных дискуссиях со старейшинами много говорилось о праведном пути и ни слова — о мертвых фазанах. Фазан же отчего-то был важен. Ванцзи только и смог, что опять отгородиться правилами: — Запрещено спорить со старшими. Еще пять палок. — Да и плевать. Вэй Усянь выпрямился, прижав обмякшую птичью тушку к себе и защищая, словно свою младшую сестренку. Под конвоем он гордо удалился к павильонам приглашенных учеников, по дороге сунув фазана первому встречному шиди из Пристани Лотоса. Лань Ванцзи не понимал. Зачем получать палки за то, чтобы сберечь мертвую птицу? После Ванцзи еще пожалел, что назначил такое наказание. Оно только усилило непристойность происходящего. Удары палок были скорее обидными, чем болезненными, но Вэй Усянь ухитрялся так стонать и вскрикивать, словно его секли дисциплинарным кнутом. Ванцзи, присматривающий за исполнением, весь извелся и даже вздрогнул, когда тот особенно протяжно завопил. Медитируя, как и собирался, в ледяном источнике, Лань Ванцзи все не мог успокоить и очистить разум. Отчего с ним происходят эти странные вещи? Отчего рождаются мысли и желания, которых не бывало раньше? Неужто Вэй Усянь принес на себе неведомую скверну и запятнал сознание Ванцзи? Или только его присутствие вызывает у Лань Чжаня непристойные мысли оттого, что сам Вэй Усянь непристойный? Жаль, ответов на эти вопросы Лань Ванцзи так и не получил: Вэй Усяня выгнали из Облачных Глубин. В памяти осталось лишь то, как Вэй Усянь, непристойно стоя на коленях, непристойно раскапывает муравейник, а Лань Ванцзи очень хочется подойти и посмотреть, но он сдерживается: он-то пристойный! Потом и эти воспоминания померкли. *** Попав в тело Мо Сюаньюя, Вэй Усянь стал, кажется, вести себя еще безобразнее. Взять хотя бы то, как он садился на своего нелепого осла: подбирал полы, задирал ногу, долго ерзал и вертелся в седле, даже на ходу умудряясь перекинуть ногу через шею Яблочка и усесться боком. Лань Ванцзи при виде этого хотелось дать хорошего шлепка по мягкому месту, и отнюдь не ослу. К счастью, выдержка и самоконтроль Лань Ванцзи за прошедшие годы возросли до небес, иначе смотреть на все это для него было бы издевательством. А так он мог воспринимать фокусы Вэй Усяня отрешенно, словно со стороны наблюдая за волнением, бурлящим в собственной груди, и запоминая свои желания. Список мысленных запретов — на запахи, взгляды, игру на флейте, движения рук, безуспешно поправляющих встрепанную прическу, в конце концов, осла, демоны б его забрали, — все рос и рос, но других способов борьбы с непристойностью Лань Ванцзи так и не нашел. Но Вэй Усянь, как оказалось, вовсе не был таким уж пропащим и сам стремился к праведности, просто у него, как всегда, был свой путь. Хотя Лань Ванцзи понял это не сразу, долго не догадываясь, зачем этот балбес лезет к нему в постель. А все оказалось очень просто: тот избрал путь совместного совершенствования, и в спутники себе избрал его, Лань Ванцзи. Это немного льстило, немного пугало, но при этом не вызывало никаких непристойных мыслей. Думать о двойном самосовершенствовании было даже приятно. Ведь это то, чем занимаются просветленные даосы, да и почтенные женатые пары среди простых людей стремятся к этому тоже. Да что там, его собственные родители занимались этим по меньшей мере два раза! С точки зрения Лань Ванцзи, лежащий Вэй Усянь — это всегда непристойно, потому что будит в нем непристойные мысли. Но лежащий в разворошенных покрывалах Вэй Усянь, его белая кожа, обрамленная распахнутыми черными и красными одеяниями, изгибы его изящного, но мускулистого тела, манящие губы, сложенные в легкой ухмылке, — все это составляло зрелище, от которого любые непристойные мысли просто выметало из головы. В этом состоянии, близком к просветлению, можно было блаженствовать долго. И Вэй Усянь в процессе становился все более и более пристойным: чернеющие, как туча, непослушные волосы рассыпались по постели, на покрытой пятнами засосов коже блестели, словно жемчуг, капельки пота, полураскрытые губы призывно алели после всех поцелуев и укусов, а в помутневшем взгляде читалось наслаждение, умиротворение и новое желание. Наконец-то Вэй Усянь нашел почтенное, приличное занятие, которое пришлось ему по душе. После двойного самосовершенствования мысли Лань Ванцзи были чистыми и спокойными, как раньше. Вэй Усянь наконец-то стал пристойным, как он сам. Но раскаяться в своем былом поведении он смог не сразу. Только слова Ванцзи помогли ему осознать ошибки прошлого. — М-м, Лань Чжань… Лань Чжань, почему мы не делали этого раньше? В вашей библиотеке, например? Не могу поверить, что ты тогда не хотел. — Ты вел себя непристойно. Был бы ты пристойным, как сейчас, я не стал бы тянуть.