Прикосновения

Поздним вечером ветер нещадно бьет в окна, поднимает в воздух пожелтевшую листву и разгоняет людей по домам. В кабинете командора тихо, звуки за окном его успокаивают, тишина кабинета нарушается лишь тихим шорохом бумаг да поскрипыванием пера о бумажную поверхность. Осенняя пора всегда приносила долю облегчения Эрвину, ведь сезон вылазок окончен, а это значит, что хотя бы полгода груз из смертей на его плечах не будет набирать вес.

Он уже не помнит, сколько часов работает с отчетами, стратегиями и распоряжениями для разведкорпуса, не помнит, сколько часов не поднимался из-за стола и совершенно не заметил наступления темноты. Только тихий скрип двери заставил поднять взгляд — гостей командор не ждал, да и никто бы не стал входить в его кабинет без стука. Кроме одного человека. — Неужели ты снова решил просидеть здесь целые сутки? —вместо приветствия бросил капитан, входя в кабинет боком, чтобы придержать себе дверь и не опрокинуть ничего на подносе. — Здравствуй, Леви. —Эрвин сам не заметил, как уголки губ потянулись вверх при взгляде на сосредоточенное лицо капитана. Он не забыл, что обещал выпить с ним чаю, но не уследил за временем, а выжидать его явно в планы Леви не входило. Мужчина сразу же освободил угол стола от бумаг и поднялся из-за стола, с хрустом потягиваясь - он уже давно знал, что в присутствии капитана можно допускать подобные вольности. Леви же лишь укоризненно выглянул из-за плеча, помешивая в чайничке чайные листья и разливая в две чашки ароматный напиток, сахар он добавил, даже не спрашивая. Запах Эрвин узнал почти сразу. Именно этот чай он шантажом выбил для капитана и теперь тот чаще всего заваривал его, когда чаепитие было для них двоих. — Четырехглазая тоже не показывалась весь день. Вам что же, не хватило вылазки, что вы так долго и трепетно о ней пишите? Капитан явно злился и командор прекрасно знал причину, а потому не стал спорить. Обойдя мужчину сзади он мягко коснулся его плеча и сразу взял в руки чашку, чтобы Леви не успел ощетиниться. Они слишком хорошо друг друга знали и в ответ послышался лишь тихий вздох. Эрвину легче, когда он рядом. Легче, когда понимает, что тот заботится о нем, пусть и никогда того не признает. — Я хочу быстрее закончить с документацией и перестать с каждым листом думать, что все было зря, -отозвался, наконец, Эрвин, отпив немого. — Почему не позвал меня? — У тебя достаточно своей работы, я не хотел тебя от нее отрывать. — Прекрати говорить глупости, моя работа — твои приказы. Одной только фразы о том, что ему нужно всякий раз давать свое одобрение на просьбы о помощи хватало, чтобы Леви начинал злиться и это мгновенно делало его лицо мрачнее. И Эрвин понял свою ошибку. Пока брюнет привычно оперся бедром о стол, потихоньку отпивая чай, чтобы снова не сказать грубость, тот вновь сократил между ними расстояние и уткнулся носом в черную макушку. Ему не нужно было ничего говорить - человек рядом всегда понимал всё без слов. Два одинаково осторожных звука — чашки снова на столе. Тихий вздох и прохладные ладони прошлись по широкой спине прежде, чем обнять, и самого Леви тут же заключили в крепкое кольцо рук. Каждый раз ему казалось, будто Эрвин его так прячет от всего мира. И это слишком похоже на правду. Они устали. Все их планы и потери теперь остались лишь чернилами на бумаге. Именно Эрвину приходится сводить смерти товарищей к сухим обобщениям и показать их пользу обществу. Такое не может оставить в покое душу ни одного командира, который дорожит своими людьми. Находить правильные слова Леви никогда не умел, да и зачастую не считал это нужным, а потому осторожными прикосновениями к чужой спине старался показать — он здесь, о не оставит со скорбью и усталостью один на один. — На сегодня твой рабочий день окончен? —куда-то в плечо прозвучал вопрос, очень уж похожий на утверждение. — Да. И завтра ты работаешь со мной, — в очередной раз мужчина принял условия и получил тихую одобрительную усмешку. За окном потихоньку осень укрепляла свои права на владение городом за стенами, а в кабинете вдруг стало совершенно тихо. Мир перестал существовать. Мир потерял свою значимость. Два солдата слишком устали. Леви мягко потерся щекой о грудь мужчины, подобно домашнему коту, а после плавно поднялся носом к подбородку и надолго утонул в синей бездне глаз напротив. Если бы пришлось выбирать: спастись из этой бездны или навсегда сгинуть в ней, он бы, не задумываясь, выбрал второе. Но Эрвин сам вырвал его из плена, коснувшись губ своими. С Леви он каждый раз действовал осторожно, пытаясь угадать его настроение и вместе с тем решить, как действовать дальше. На этот раз капитан оказался мягок — он скучал. С улыбкой Леви подарил ответный поцелуй и тут же решил продлить их вечер: — Не забудь про чай, я не заметил, что ты приходил на ужин, —легкая манипуляция не помешает. Пока командор вернулся к согревающему напитку, Аккерман быстро разложил документы по порядку, бережно убрал их в ящик и закрыл чернильницу. Его стараниями в кабинете Эрвина всегда был безупречный порядок и тот знал, что сопротивление совершенно бесполезно. Только когда он остался доволен порядком, Леви вернулся к Эрвину и уже сам провел ладонью по его плечу, снял с шеи почетный знак героя и увлек в привычный собственнический поцелуй. Слишком поздно, чтобы закрывать дверь. Отвлечься, забыться они могли только друг в друге. Кабинет наполнился шумным дыханием, ни один не хотел отпускать. Леви не выдержал первым и едва не сломал пряжку нагрудного ремня. Утро. Снова ветер бьет в окна. Леви проснулся в чужой кровати, сдвинувшись к самому краю и не понимает, где находится. Только когда взгляд сфокусировался, он понимает, что рядом спит Эрвин, а отодвинулся он, чтобы не тревожить и без того неспокойный сон, ведь у того все еще болит рука. Вернее, то, что от нее осталось. Не удивительно, что ему приснились обрывки воспоминаний. В очередной раз ему страшно, что его Смысл уйдет. Снова смотреть на труп близкого человека он боится больше собственной смерти. Разведку преследует смерть и каждый раз внутрь стен за ним едет повозка с телами. В этот раз Эрвину повезло, но даже без руки того не оградить от службы. Пока командор еще спал, он бесшумно покинул комнату и лично сходил за завтраком, врачи и сослуживцы не решались задавать никаких вопросов, оказывая только медицинскую помощь, пока капитан почти днями напролет был в чужой комнате. Каждый день, едва только вопросы , касающиеся отряда, решены, он неизменно открывал двери с подносом в руках, стараясь не смотреть на изувеченную руку. В один из таких вечеров они обсуждали грядущую вылазку к стене Мария, человечество за стенами приблизилось к разгадке кошмара, коим стали титаны и все оставшиеся силы разведкорпуса планируется бросить на этот последний рывок. — Командир должен быть со своим войском, Леви, -раздался тот самый тон, от которого солдаты вытягивались в струнку, но капитан лишь цыкнул и помрачнел больше прежнего. — Ты можешь держать только один меч. Или отбиваться от титана ты своим геройством одним собрался? — Я не могу отсиживаться здесь, когда мои товарищи идут в неизвестность. Я должен вести их. — Я переломаю тебе ноги, если ты продолжишь вешать мне на уши эту чушь. Ты должен остаться здесь. Больше капитан слушать не желал и отошел к столику, разлить им чаю. Он не успел увидеть, как губы Эрвина тронула улыбка. Но как только подошел к кровати и поставил чашки на тумбочку, командор моментально притянул к себе и поцеловал столь крепко, словно он сейчас уйдет навсегда и от чего-то на пару мгновений Леви стало больно где-то за грудиной. Взяв лицо мужчины в свои ладони, он бесцеремонно устроился на его бедрах. Обоих внезапно накрыл страх потерять друг друга и выплеснулся он жадной лаской, крепкими объятиями и сброшенным куда-то прочь костюмом. Каждый из них знал, что именно чувствует, но никогда этого не было сказано. Лишь сквозило и сочилось в каждом действии, обращении, разговоре и собственническом поцелуе поздним вечером. Все оставшееся время до вылазки Леви спал не в своей кровати, осторожно обнимая руку Эрвина и засыпая от его мерного дыхания. Новое утро. Леви проснулся, почувствовав нежное прикосновение к своей щеке и волосам. Каждое совместное утро Эрвин будил его только так и улыбался, разглядывая его лицо. На этот раз он не наткнулся на счастливый взгляд голубых глаз. Перед ним было лишь окно, в которое стучался ветер веткой с пожелтевшей листвой. Коснувшись щеки, по которой его всегда ласкали, он ощутил лишь уродливый шрам, а глаз с этой стороны больше ничего не видит. А в руках каждую ночь он зажимает одеяло, надеясь услышать рядом такое родное дыхание. — Я должен был уйти за тобой.