Сначала это смешно, потом тоже

      Сначала им было четырнадцать, и это было несерьёзно и смешно. Затем им было семнадцать, и это было несерьёзно, глупо и всё ещё наивно. Потом им стало двадцать один, и это было несерьёзно, но они встречались семь лет.       Мидория опускает ложку обратно в хлопья, смотрит на Бакуго, который пьёт молоко из стакана, и не понимает, как они здесь оказались.       — Изуку?       — Каччан, — он начинает серьёзно, потому что этот вопрос же всплывает, когда вы встречаетесь семь лет и больше ни с кем не можете представить себя, — мы собираемся пожениться?       Кацуки выплёвывает молоко прямо в лицо Изуку. Тот вытирается рукавом футболки, оставаясь всё таким же серьёзным, потому что это серьёзный вопрос. Им надо обсудить это, как взрослые люди обсуждают взрослые вопросы.       — Почему? — спрашивает Кацуки, отдышавшись.       — Мы вместе семь лет, — повторяет Деку, чувствуя, как грудь сдавливает паника. Целых семь лет. Боги, они вместе семь лет, и он даже не заметил этого, не понял, когда у них начались серьёзные отношения, что он вообще за парень, — и мы съехались сразу после окончания школы, и мы больше никогда ни в кого не влюблялись, и семь лет!..       Его прерывает смех.       Бакуго смеётся так, будто он на грани удушья, грудным и совсем некрасивым смехом, утирая молоко с подбородка, но у Мидории горят щёки. Он должен был понять, что все серьёзно, в тот момент, когда посчитал этот смех привлекательным.       — Это, — Кацуки ухмыляется, — самое неромантичное предложение, которое когда-либо было сделано.

***

четырнадцать лет

      — Ты что??! — На лице Бакуго написано чистейшее отвращение, но ничего. Деку почти привык.       Они стоят под деревом за школой, и ветки сакуры скрывают их от остальных, а в руках Деку — написанное от руки письмо, оформленное в чёрно-оранжевых тонах, со взрывами. Не то чтобы сердечки были их темой.       И ладно, нельзя винить его, да? Каччан красивый уже в свои четырнадцать — со всеми мышцами, острым подбородком, но при этом небольшими детскими щёчками. И спина? Деку не мог сосчитать, сколько раз в раздевалке перед физкультурой залипал на эти плечи и спину, просто все эти изгибы, перекаты мышц и даже позвонки, это… Это очень усложняло переодевание. Даже запах, чуть сладковатый, похожий на яблоки и латекс одновременно, с жжённым деревом, всё смешивалось в носу и посылало очень недвусмысленные импульсы в голову.       Они были подростками, ради Бога, у них мог быть стояк даже от дуновения ветра.       — В-влюблён в тебя? — заикаясь, снова предполагает Деку. — Я знаю, что у меня нет шанса, но, судя по количеству взглядов, которые ты бросаешь на пресс некоторых мальчиков, тебе тоже в том числе нравятся мальчики, и сейчас четырнадцатое февраля, поэтому я хотел хотя бы просто попробовать? Да, ты очень красивый, и у тебя такие сильные руки, и ты очень популярен, а твои глаза заставляют трепетать, и…       — Ха-а? — Бакуго склоняет голову набок, зло ухмыляясь. — Так тебе нравится только моё тело?       — Нет! — Деку кричит так громко, что проходящая рядом с ними одноклассница оборачивается, чтобы понять, что происходит. Бакуго устрашающе на неё цыкает, и она разворачивается назад. — Ты великолепный! Ты очень умный, смелый и не заботишься о том, что думают другие о тебе. Ты очень целеустремлённый и уже в этом возрасте знаешь множество способов, как применить свою причуду, и точно знаешь, чего хочешь, и ты!..       — Хорошо, Деку.       Деку замолкает, ошалело глядя на Бакуго. Тот закатывает глаза, но ухмылка никуда не девается.       — Давай встречаться. Оглох, что ли?       Деку моргает. И падает в обморок.       Бакуго тычет его носком ботинка, садится рядом, как очень хороший парень, и решает подождать, пока задрот выйдет из обморока. Может, к тому моменту щёки перестанут гореть адским пламенем.

***

      — Кошмар, до чего дошли технологии, — Деку ворчит, заполняя заявку на заключение партнёрства прямо на сайте муниципалитета. С другой стороны, может, это и хорошо: у него даже в домашней обстановке руки трясутся от тревоги так, будто судорогой сводит.       — Да, — Кацуки поддакивает прямо из-за плеча. Изуку кричит, подпрыгивает на месте, стучит по клавиатуре изо всех сил и при этом ломает ножку стула. Кацуки изящным движением останавливает беднягу от травмы головы, поймав стул коленом под отсутствующей ножкой и ухватив рукой спинку, при этом продолжая пялиться на большую зелёную галочку на экране ноутбука. — Знаешь, я пришёл саркастично сказать, что, в отличие от технологий, твои ноги не дошли до ювелирного, но понял, что у нас есть проблемы куда серьёзнее.       Изуку шлёпается лицом на клавиатуру, готовый то ли заплакать, то ли впасть в паническую атаку. Кацуки трясёт ногой, и Изуку сваливается задницей на пол, продолжая лежать лицом на клавиатуре.       — Скажи, что ты хотя бы правильно написал моё имя.       Изуку стонет.       — Я действительно не уверен.       Кацуки поднимает Деку под подмышки, и тот растекается, словно пытаясь вытечь из чужих рук.       — Знаешь, — Бакуго хмыкает, — я действительно чувствую, что очень много изменилось за последние годы, когда мы настолько меняемся местами.       Деку тут же подбирается, больше не пытаясь походить на кота, глядит прямо в красные глаза и с самой серьёзной улыбкой выдаёт:       — Каччан, ты очень вырос.       Каччану становится противно от сентиментальности, так что он бросает Деку на кровать, как мешок картошки. Тот не жалуется, только смеётся. Бакуго с кривой улыбкой роется в ящике с носками, по пути выбрасывая грязные, которые были засунуты к чистым, пока не находит что-то и не кидает прямо в лицо Изуку.       — Вот как это делается, идиот!       Деку смотрит на небольшую коробку, вновь ощущая себя на грани панической атаки и смерти от счастья одновременно, и берёт её в руки. Она сентиментально зелёно-оранжевая, при этом бархатная — сделанная, блин, на заказ, — но его пальцы не дрожат, когда он открывает её. Золото очень холодное. Но очень удобно сидит на безымянном пальце и очень быстро нагревается.       — Кацуки, — Изуку шепчет, но сдаётся, не зная, что надо и надо ли говорить. Он ощущает на собственном лице крайне беспомощную улыбку, однако такую бескрайнюю уверенность в абсолютной правильности происходящего, что всё внезапно отступает.       Бакуго крайне самодовольно ухмыляется, сидя на полу среди разбросанных грязных носков.       И Мидория любит его абсолютно.

***

пятнадцать лет

      Бакуго ударяет его в плечо. Будет очень большой синяк. Деку думает, что это потому, что сам Каччан не умеет рассчитывать силу и обращаться с более хрупкими вещами, чем штанга у него дома.       — На что ты смотришь? — рычит он ему в лицо.       — Каччан, это новый герой, который дебютировал только неделю назад. У него очень интересная причуда, он заставляет людей танцевать корриду, и мне было интересно, как он обходится с ней в полевых условиях…       — Задрот.       Они вместе идут домой. Воздух очень влажный, и на улице слишком жарко — настолько, что Деку чувствует, как прилипают ботинки к асфальту при каждом шаге. Если уж честно, они не то чтобы вместе ходят домой. Им, скорее, по пути, и Деку присоединяется к Каччану, если того слишком сильно бесят «статисты».       Прошёл почти год, как Мидория не чувствует, что состоит с кем-то в отношениях. Бакуго не очень тактильный человек, и они не зависают специально, если их мамы не договорятся о семейном визите друг к другу.       Мидория вздыхает и поворачивает голову обратно к телефону. Тогда Бакуго выхватывает мобильный — слишком быстро, Деку даже пискнуть не успел — и блокирует с противной ухмылкой.       — Ты, — он машет телефоном в руке, — обращаешь слишком много внимания на других героев.       Бакуго пихает телефон в рюкзак Мидории, и тот смиренно стоит, борясь с тем, чтобы закатить глаза. Это не закончится хорошо рядом с таким раздражённым Каччаном.       — Ну, возможно, если я буду достаточно пристально следить за всеми героями, я тоже смогу… — Рюкзак захлопывается слишком сильно, и Деку прекращает говорить.       — Я уже говорил, чтобы ты прекращал заниматься бесполезным дерьмом. — Бакуго не кричит, но, почему-то, ощущение ещё хуже, чем при крике. Они никогда особо не ссорились, потому что Деку в принципе не любит ссориться, но вот это становится похожим на реальную ссору. — Ты хочешь себя убить? Тётя будет рыдать.       — То, что ты будешь номером один на курсе, — Деку разворачивается, поджимая губы и глядя на носки своих ботинок, — не значит, что я не могу быть тоже где-то в этом списке.       Бакуго прищуривается. Деку чувствует, что серьёзная атмосфера пропадает, и выпрямляет спину от облегчения.       — Так ты хочешь поступить в одну школу со мной? — он хмыкает, явно задирая, но есть в этом что-то такое, от чего румянец сразу приливает к щекам.       — Одно не мешает другому, — Деку хмурится.       — Тогда иди в общеобразовательные классы. Меня достаточно, чтобы защитить нас обоих.       Мидория ощущает, что задыхается. Шум сбоку даёт шанс оторвать взгляд от собственных ботинок: какой-то огненный злодей взрывает что-то в воздухе вдалеке, и дуэт героев пытается потушить его. Интересно, что именно это за дуэт и берут ли они воду из канализации, и он никогда не слышал ничего об огненном летающем злодее, так что посмотреть поближе было бы…       Бакуго останавливает его за шкирку, разворачивает голову к себе и целует.       Что же, этого не отнять. Если Каччан что-то и делает, то делает это великолепно. И к поцелуям это тоже относится.       — Иди домой, тупой ботаник. Нечего глазеть на других героев. — Каччан машет на прощанье и уходит в сторону своего дома.       Ревнивый Каччан — худший Каччан. Деку трёт плечо и думает в частном порядке, что Каччан действительно слишком агрессивно дёргает его за косички.

***

      — В частном порядке, — Бакуго фыркает, подписывая свой бланк, — я думаю, что у тебя стокгольмский синдром. Я просто недостаточно ответственный и правильный, чтобы заставить тебя идти к психологу по этому поводу.       — А вот я поговорю с твоим по поводу возвращения твоих мыслей о том, что ты должен заслужить любовь.       — Иди на хуй.       — Каччан, ещё даже не вечер! Дождись брачной ночи.       «Кхм-кхм» раздаётся прямо перед ними, и Изуку со слегка смущённым лицом поворачивается к служащему, который выглядит крайне осуждающе. Мидория нервно улыбается и берёт ручку. И подписывает бланк. И осознаёт, что теперь женат. Взятые прямо из очереди свидетели умилённо хлопают где-то сзади, потому что, несмотря на подачу в электронной форме, при подписывании всё ещё нужны свидетели.       — Ты, придурок, хватит!.. — Кацуки пытается, но поток слёз невозможно остановить. Это чистая, концентрированная радость от понимания, что всё крайне реально и по-настоящему.       Служащий крайне устало вздыхает, протягивает бланк, а затем говорит:       — Поздравляю.       Они не меняют свои фамилии. В основном чисто из меркантильных соображений: возня с лицензиями, бумагами, имуществом и чем угодно не стоит того. У них с детства есть чувство принадлежности друг другу, им не нужны одинаковые фамилии, чтобы что-то доказать.       Они выходят из здания, обнимающиеся и полностью счастливые, с заплаканной одеждой, потому что, как бы Бакуго ни хорохорился, он тоже безбожно плачет, просто глядя на слёзы своего мужа. Мужа, прости господи.       Люди оборачиваются, тыкают в них пальцем, но они привыкли, и им всё равно. Потому что это чувство, когда они излучают каждой клеточкой своего тела счастье, но при этом оно всё ещё переполняет их и превращается слёзы, которые невозможно остановить… Это затмевает всё.       Кацуки останавливается с тупой улыбкой посреди улицы, вытирает рукавом свитшота слёзы Изуку и растягивает его щёки до неприличия сильно.       — Сотри эту улыбку, — его голос немного хрипящий, — ты всё ещё должен мне кольцо.       Так что они идут в магазин за кольцом.       — Знаешь, обычно люди покупают кольца перед тем, как пожениться. — Изуку рассматривает витрину, когда ему приходит эта крайне умная мысль. Кацуки рядом фыркает.       — Я не виноват, что ты такой отстающий. — Деку только прямо смотрит на своего мужа (Мужа! Мужа! Мужа!). — В любом случае мы можем потом сходить и, не знаю, сделать парные татуировки. Или ещё какое-то тупое романтическое дерьмо. Если ты хочешь.       Дело вот в чём: Бакуго не нравятся татуировки. Он говорит, что это заставляет ощущать ауру якудза от человека или что-то в этом роде; в общем, плохие парни делают татуировки. Он не плохой. Но иногда у Мидории появляется меланхоличное настроение, когда он водит пальцем по контурам шрамов на груди Кацуки, и этот контур слишком огромен. Это напоминает одновременно о том, какой путь прошёл Кацуки, и о том, как сильно Деку облажался.       И хотя ему очень хочется, он не плачет, когда слышит это предложение. Только уверенно кивает, сжимает руку, которая сжимает его в ответ, и продолжает пялиться на кольца, как придурок, потому что абсолютно без понятия, что ему надо выбрать.       Но в тот момент, когда его взгляд цепляется за красное золото с небольшой гравировкой взрывов, его глаза загораются.       — Нет, — с ужасом говорит Кацуки, смотря туда, куда смотрит его муж. — Не-не-не.       — Да ладно, Каччан. — Он подзывает продавца, чтобы тот показал им кольцо поближе. — Это же так круто!       — Ты не собираешься дарить мне мой собственный мерч, ботаник.       — Но, Каччан, — Деку надувается, надевая кольцо ровно на тот палец, которому оно принадлежит, — оно же идеально.       — Я подарил тебе обычное кольцо! Обычное! Будь благоразумен!       Бакуго поворачивается к продавцу в поисках помощи, но тот только смотрит на них с крайним умилением.       — Эх, юная любовь, — вздыхает мужчина лет тридцати пяти.       — Абсурд, — страдает Бакуго, пытается снять кольцо и понимает, что оно застряло.       Изуку нервно смеётся. Продавец нервно смеётся. Бакуго еле сдерживает свою причуду, чтобы что-то не взорвать. Он не должен взрывать своего мужа в первый день брака.       В конце концов, они снимают кольцо в туалете с помощью очень большого куска мыла и лёгкого смещения сустава под очень странным углом. Деку в знак примирения останавливает свой выбор на самом обычном кольце, которое только можно придумать, правда, всё ещё из красного золота, потому что «оно подходит тебе, Каччан, не спорь». К этому моменту все слишком устали, чтобы спорить о чём-либо.       — Динамайт-сан, Деку-сан, — продавец улыбается им на прощанье, маша рукой, — поздравляю. Для меня было честью помогать вам.       Деку мило машет в ответ, а Бакуго только язвительно фыркает, потому что им почти никак не помогли.       Они фотографируют сертификат со своими ладонями поверх. Пальцы очень удачно закрывают имя Кацуки, но близкие люди всё равно узнают эти шрамы и мозоли от взрывов. Кольца блестят ярко, почти ослепляя, и, ой, нет, Изуку просто плачет.       Он выкладывает фото в личный инстаграм с подписью: «решили, что пора» и чувствует себя переполненным счастьем.

***

семнадцать лет

      — Я всё равно буду номером один, Де-Изуку!       — Каччан, не напрягайся так, а то аневризму схватишь.       — Ах ты!..

***

      — Деку, — Бакуго говорит до безобразия спокойно, но Изуку просто знает, что у него проблемы. Каччан всегда зовёт его по имени в любых ситуациях, кроме тех, когда он слишком зол или банально разочарован.       Мидория откладывает ноутбук с отчётом по последней миссии подальше, подходит к Кацуки и садится рядом на диван, сжимая колени и кладя на них ладони. Спокойная, смиренная поза. Он не сделал ничего плохого. Ага. Ну, он этого не помнит.       — Каччан? — несмело спрашивает он и переводит взгляд на телефон, на который Бакуго смотрит с крайним презрением.       — Скажи мне, — в голосе слишком много яда, и это больно, — почему я должен выслушивать вот это от твоей матери.       Он берёт телефон в руки и включает голосовое сообщение.       — Поскольку мой сын не удосужился ответить ни на один мой звонок, я пишу голосовое сообщение тебе, Бакуго Кацуки. Видимо, современные дети отвечают исключительно в соцсетях, так что я подготовилась. Итак, как так получилось, что о свадьбе собственного сына я узнаю через инстаграм? Ой, подождите! Я узнаю, что у него были какие-то отношения с тобой, видимо, в течение долгого времени через инстаграм? Я не заслуживаю хотя бы немного уважения? Я знаю, что, как только он поступил в UA, он всегда делал всё по-своему, я смирилась, что со мной почти ни о чём не говорят. Однако я считаю, что вправе знать о чём-то подобном. Я также разочарована в тебе, Кацуки. Я думала, у тебя достаточно приличия, чтобы не скрывать отношения с моим сыном. Передай ему — пусть позвонит мне, если всё ещё хочет со мной разговаривать, потому что я ни в чём не уверена.       Самое ужасное во всём этом то, что Изуку отчётливо слышал слёзы в её голосе. Он бежит к собственному телефону, снимает блокировку и видит слишком много пропущенных сообщений, звонков и смс через всевозможные мессенджеры. Он всегда отключает звук на телефоне, когда работает, и откладывает в сторону, потому что склонен отвлекаться на новое видео или статью, которые всплывают по рекомендации гугла, так как это мешает работать.       Очень много сообщений. От Очако, Ииды, безбожно много от мамы и одно даже от отца. Он вообще не знал, что отец подписан на его инстаграм.       — Я не знал, — шепчет он, просматривая всё, что пропустил. — Я не знал, что они не знают!       — И как же так получилось? — То ли это паника в его глазах, то ли отчаяние, но Кацуки моментально смягчается, подходит к нему и забирает телефон из дрожащих рук.       — Я без понятия. — Он впивается рукой в собственные волосы. — Но, Каччан, — Изуку выхватывает телефон и открывает другие сообщения, — твои друзья тоже не знали.       Сообщения от Киришимы сокрушительны. Сообщения от Мины слегка ядовиты, а Каминари вопит, что всегда знал, что между ними что-то было. Бакуго пролистывает их все, периодически морщась.       — По крайней мере, мои родители знали, — он ощетинивается в защитной манере, вновь отдавая телефон.       — А ты уверен? — спрашивает Деку.       Кацуки сидит пару секунд, а затем пулей бежит к собственному телефону, чтобы позвонить матери и убедиться, что его не собираются убивать в ближайшие часы.

***

восемнадцать лет

      Деку смотрит на Очако в глубоком поклоне и с протянутым письмом в руках. Письмо явно рукописное, чуть надушенное, но в белом конверте, пусть и из явно дорогой бумаги. Он не знает, что с этим делать. Мороз колет щёки.       — Эм… — Он чешет щёку, не зная, что делать, поэтому решает перевести стрелки: — Что ты делаешь?       — Деку-кун, я знаю, что тебе сейчас не нужны мои чувства, но я хотела бы признаться, чтобы забыть об этом.       Она звучит крайне уверенно. Но и устало тоже, будто это слишком долго её тяготило.       Бакуго смотрит на них из окна общежития с крайне… спокойным выражением лица. Даже с каким-то грустным. Затем ловит взгляд Деку на себе и усмехается.       Мидория берёт письмо в руки с осторожностью, пытаясь не делать вид, что это бомба замедленного действия. Очако наконец-то выпрямляет спину и смотрит на него с пониманием, которое Изуку абсолютно не понимает.       — Ты же понимаешь, что я не могу ответить тебе взаимностью? — он спрашивает, пытаясь сделать голос вежливым и осторожным, но формулировка всё равно жёсткая. Мидория просто не понимает этого. Это банальное неуважение к отношениям, которые есть у него сейчас, и она знает об этом, так почему вообще решила признаться?       — Да, — она улыбается, стараясь выглядеть ярко для него. Но слова задели её. — Я знаю, что это очень эгоистичный поступок, и я надеюсь, что ты простишь меня, но я просто больше не могла молчать. Извини.       И на секунду, кутаясь в шарф и пытаясь согреть руки, Изуку понимает её. Он вспоминает, как под облезлой веткой сакуры признался Каччану, просто потому что не мог молчать, хотя знал, что это разрушит крайне шаткое перемирие, которое было между ними. Он был готов к презрительным взглядам, крикам в спину и даже новым побоям от других мальчишек, но всё равно решился на это. Однако Каччан ни с кем не встречался.       — Я… — он набирается духу и смотрит прямо ей в глаза, пусть и хочет спрятаться под шарфом и сделать вид, что в домике, — понимаю тебя. Давай останемся друзьями?       Она кивает ему, отворачивается прежде, чем он увидит слёзы на её глазах, и уходит обратно в общежитие. Деку вдыхает морозный воздух и думает, что это могло бы быть хуже.       Он открывает письмо, потому что это всё ещё чувства Урараки, и он должен проявить хоть какое-то уважение к ним, но не может заставить себя. Бумага будто шкрябает пальцы, застывает на морозе в полусогнутом виде и, кажется, разогнёшь — оно рассыпится.       Письмо мягко забирают из его рук.       — Каччан? — Деку поворачивается лицом к нему, думая, насколько сильно тот будет ревновать. Но бок такой тёплый, и он не может побороть себя, так что прижимается моментально и просовывает руки в чужие карманы.       Кацуки выглядит… спокойным. Даже расслабленным, когда открывает письмо и пробегает глазами по строчкам.       — Ты не должен это читать. — Изуку вытаскивает одну руку, только чтобы выдернуть письмо, сложить его несколько раз и сунуть себе в карман. — Ты сильно злишься?       Брови Бакуго удивлённо приподнимаются.       — Я не злюсь.       Это удивительно. Деку помнит, как Бакуго ревновал просто от того, что Изуку смотрел на других героев больше десяти секунд. Он не может подавить улыбку и прячет её в чужом шарфе, вдыхая сладкий запах.       — Это хорошо. Я не хочу, чтобы ты убивал Урараку-сан.       — Я отчасти… — Кацуки вздыхает и расслабляется, полностью откидываясь на скамейку и утягивая Изуку почти в объятье. — Понимаю Круглое лицо. Довольно трудно не любить тебя. Я просто был первым. — Изуку чувствует щекой, как его парень пожимает плечами.       — Знаешь, — говорит он, — это самое неромантичное признание в любви, которое может быть.       — О-о-ой, чем ты недоволен? — Бакуго рычит, и Мидория не может сдержать улыбку. — Хочешь признание посреди поля боя с кишками наружу?       На секунду Изуку задумывается и тут же прячет нос обратно под шарф.       — Ты только что подумал, что это романтичнее, да? Больной ублюдок, — Бакуго цокает языком.       — Тупица, — бормочет Мидория в ответ.       — Что ты сказал? — Кацуки хмыкает.       — Я сказал, — Деку вытаскивает нос из-под шарфа с немного нахальной улыбкой, — что люблю тебя, Каччан.       И позже, почти в полночь, под светом настольной лампы и слегка дрожащими руками, Изуку прочтёт любовное письмо. Он оценит дорогую бумагу, вдумчивый подбор узора и аккуратный почерк. Он вникнет в каждый иероглиф, прочтет между строк: «Спасибо, что вдохновил меня стать настоящей героиней» и «Мне очень страшно терять нашу дружбу». Он будет уважать её чувства, сохранит письмо и не будет делать вид, что ничего не было, хотя и будет следить за каждым своим жестом и словом возле неё, чтобы понять, чего он мог сделать такого, что она подумала, будто может признаться ему.       Но сейчас, за пару дней до рождества и в редкие спокойные часы между стажировкой, он слишком занят тем, чтобы запомнить, как выглядит смущённый, но счастливый Кацуки.

***

      — Как вы могли не знать? — Изуку спрашивает серьёзно, почти с обидой, глядя в глаза. У Очако волосы собраны в пучок, на глазах — розовые тени, а носит она спортивную майку. Почти домашняя, в отличие от Ииды в костюме рядом. — Я просто не могу этого понять.       Урарака поджимает губы, пальцами сжимает стол и открывает рот, чтобы уже сказать что-то возмутительное, когда их прерывает официант:       — Что-то будете?       Они выглядят опасно со стороны. Четыре супергероя в штатском на диванчике для двоих сидят напротив самого известного дуэта героев. Ладно, наверное, не опасно, с учётом того, как Каминари почти сидит на Киришиме без стыда и совести, скорее просто странно.       Они молчат в ответ официанту.       — Кхм, может, вам нужны дополнительные стулья?       — И так сойдёт, — Каминари машет рукой, мол, какие вообще проблемы, нет никаких проблем. — Мы пока не…       — Острый карри, пожалуйста. — Бакуго откладывает меню, за которым, по мнению Деку, прятался вот уже минут пять. — И глинтвейн.       Изуку смотрит, как нещадно палит солнце за окном, и вздыхает. Разговор не будет лёгким, если Каччан хочет выпить глинтвейн посреди лета.       — Курицу в кисло-сладком, — Мидория пытается смягчить ситуацию улыбкой несчастному официанту, но тот только более нервно улыбается в ответ.       Их друзья не хотят ничего заказывать. Собственно, это их потеря с учётом того, что Изуку собирается оплатить счёт из совсем крошечного чувства вины, которое поселилось в его мозге и не собирается никуда деваться.       — Каччан, — Денки ставит локти на стол, — я крайне разочарован.       И он серьёзно. Каминари всегда был тем, кто не давал спуску характеру Кацуки, и ему до сих пор не отгрызли руку за это.       — Смотри, как у нас всё обоюдно, — Бакуго противно ухмыляется, укоризненно, и мурашки пробегают по спинам у всех за столом. — Я не знал, что надо трахнуться посреди общежития, чтобы показать одноклассникам, что у тебя с кем-то отношения.       Даже не «друзьям» или «товарищам». Изуку морщится, но знает, что его обида если не такая же, то разгорается сильнее с каждой секундой, проведённой рядом с мужем. Она подпитывается запахом острого перца, жаром тела Кацуки рядом, комком риса в горле и разочарованной позой Урараки.       — Смотри. — Киришима скидывает руки Каминари со стола, потому что с их стороны только одна пара рук может удобно поместиться там. — Мы все знали, что Джиро и Денки встречаются, так? — Он дожидается хмыканья со стороны Кацуки, чтобы продолжить. — Они никогда не делали никакого большого объявления. Мы просто знали. Это было очевидно. С вами… вообще было не так.       — Потому что мы знали о ВМО? — Кацуки вредничает и прекрасно знает об этом. Изуку сжимает его руку под столом, чтобы тот успокоился и дал слово ему.       — И я не понимаю почему. Мы вечно пропадали куда-то вместе, тренировались отдельно… Боги, наши комнаты были далеко не звукоизолированные, а мы, как бы Каччан ни хвалился, не были совсем уж тихими.       Каким-то образом логические доводы доводят Очако до точки невозврата.       — Как мы могли знать? — Урарака поднимается прямо за столом, почти кричит, наплевав на приличия. — То, как он относился к тебе, когда мы только пришли в UA… Это было больше похоже на издевательства, а не нормальные отношения!

***

шестнадцать лет

      — Всё это время смеялся надо мной, да? Всё это время у тебя была такая сильная причуда, и ты ни разу не сказал? Думаешь, я хуже тебя, а?!       Мидория открывает рот, и…       он не хочет это вспоминать.

***

      — У нас были плохие моменты. — Каччан опускает глаза, уставившись на своё карри. Изуку сжимает его руку ещё сильнее, пытаясь заземлить. Невозможно строить отношения и постоянно испытывать вину.       — И мы прошли их вместе.       Они научились делать друг другу очень больно. Точно так же они научились не делать этого, как им самим бы больно ни было, потому что это неправильно. Изуку знает, как от каждой сломанной кости в его теле Кацуки тошнит. Кацуки знает, что, стоит ему поставить под сомнение свои профессиональные навыки, Изуку будет не в себе.       — Всё равно это не имеет смысла, — Киришима качает головой. — Между вами просто… не было притяжения.       — Чувак, — Бакуго фыркает, не удержавшись, — ты не узнал бы притяжение, если бы оно стукнуло тебя по голове.       Каминари, предатель по натуре, поддакивает, и даже на лице Очако против её воли образуется улыбка.       — О да, особенно у нас не было притяжения, когда Всемогущий застал мои руки в твоих штанах, — Изуку с серьёзным лицом поддакивает Кацуки. За столом раздаются звуки отвращения и нервный смех, через который напряжение уходит. Плечи Киришимы расслабляются, Денки улыбается более открыто, и даже пучок Очако кажется не так туго скрученным.       — Если честно, — Иида впервые берёт слово, и до сих пор у них всех срабатывает рефлекс: шум моментально прекращается, чтобы выслушать, что скажет староста. — Если честно, теперь это имеет больше смысла. Я всегда задавался вопросом, почему ты считал меня более близким другом Деку, чем себя.       Немного сюрреалистично, что у них обоих абсолютно красные глаза, и при этом их взгляды настолько разные, что от диссонанса немного подташнивает.       — Мы тогда могли быть кем угодно, но не друзьями. — Бакуго будто безразличен к этому, но его муж рядом лишь закатывает глаза.       — Каччан слишком драматичен.       — Да, но разве наш токсичный период не перерос в созависимый?       — Поскольку мы в нём остались, я думаю, что это норма.       — Это вообще не звучит как норма, — Каминари стонет в руки. — Ваш флирт отвратителен. Не понимаю, как мы это пропустили.       Справедливости ради, Кацуки считает это не флиртом, а здоровым обсуждением проблем в отношениях, но держит рот на замке.       — Я тоже без понятия, особенно учитывая то, что мы живём вместе.       Приносят глинтвейн. Изуку отбирает стакан у мужа и отпивает из трубочки с довольным лицом.

***

девятнадцать лет

      — Это последняя коробка, — Кацуки кричит вглубь квартиры, ставит коробку на пол и с какой-то непонятной ему торжественностью захлопывает дверь.       Они переехали.       Они переехали в одну квартиру.       Только он и Изуку.       Они обнаружили, что могут позволить себе действительно хорошую квартиру, если сложат свой доход вместе, несмотря на сумму страховки и выплаты за порчу государственного имущества. Особенно помогла недавно выпущенная лимитированная коллекция брелоков с их символами в честь окончания школы… боги, они были настолько популярными, что кто-то хотел иметь их мерч ещё до того, как они выпустились. Это немного жутко.       Но это хорошая квартира. Просторная. Кухня с духовкой и большим холодильником, комната с двуспальной кроватью и гостиная с большим диваном и хорошим телевизором. Через дорогу — спортзал, рядом — парк, а сразу за углом — продуктовый магазин. К тому же в доме были настоящая охрана и камеры, так что это, пусть и немного, но помогало ощутить себя в безопасности.       — Ага, — Изуку сияет улыбкой с их будущей кухни, и капля пота скатывается с его виска, впитываясь в и так мокрую футболку.       Им ещё надо купить зеркало в ванную, кухонный стол и тарелки. У них очень много кружек и стаканов, но только две тарелки на двоих, что уже вечером укусит их за задницу, когда Кацуки захочет приготовить ужин.       Тем не менее, единственная мысль в голове Кацуки: «Идеально», даже когда он, как какой-то влюблённый дурак, спотыкается о коробку под ногами, потому что смотрит только на Изуку. Тот смеётся, потому что неловкий и очарованный Каччан — это самая прекрасная вещь во вселенной — помогает ему подняться и ведёт его за руку.       В душ.       — Мы не занимаемся первый раз сексом в нашей новой квартире в душе, — Бакуго морщит нос. Им не хватило места в ванной на полноценную ванну (ни у кого из них не было времени принять полноценную ванну в принципе), поэтому у них есть лишь душевая кабина. В которой им вдвоём слегка тесно. Мидория фыркает.       — Очень наивно думать со стороны Каччана, что мы будем трахаться с ним первый раз в нашей новой квартире, когда от нас так воняет. Я не для того чистые простыни на кровать стелил.       Они моют друг другу волосы, и Кацуки действительно хочет повернуть это в прелюдию. Но когда его рука доходит до члена Изуку, они оба чувствуют себя слишком мягкими, эмоционально истощёнными и сонными, чтобы сделать хоть что-то. Они идут в свою новую кровать, на которой достаточно места им обоим, но доходят только до дивана и спят голыми, потому что никто больше не собирается вторгаться в их комнаты, ведь они не в общежитии.       Кацуки просыпается от слишком приятного сна, но он до конца не уверен, потому что рот Изуку определённо на его члене, и это слишком хорошо, чтобы быть реальностью, поэтому лучше закрыть глаза. Когда его щипают за бедро, Бакуго вздрагивает и осознаёт, что да, это не сон, и сейчас язык, кружащий вокруг его головки, тоже не сон. Он может привыкнуть так просыпаться постоянно.       Изуку снова заглатывает, каким-то образом умудряясь ухмыляться, и всё это реальный влажный сон: жар горла, язык, чуть царапающие зубы почти у самого основания, слюна на подбородке Изуку… Кацуки разочарованно стонет.       — Если ты продолжишь, я кончу, — он проговаривает между вдохами, когда Изуку, последний раз сглотнув так, что у Кацуки поджались яйца, оторвался с совершенно порнографическим звуком от члена.       — Тогда сначала я тебя трахну, потом ты меня? Нам надо ещё окрестить кровать. — Голос Изуку слишком хриплый. Кацуки только кивает и закидывает одну ногу на спинку дивана, подхватывая другую под руку, когда Изуку тянется за смазкой.       Их прерывает звонок в дверь. Бакуго разочарованно рычит, а возбуждение Изуку сдувается моментально, словно лопнувший шар.       — Если мы не будем открывать, они уйдут, — Кацуки шепчет, держа своего парня за руку, чтобы тот не ушёл, когда в дверь стучат.       — Мы знаем, что вы дома! — Голос Киришимы окончательно рушит всякую атмосферу. Изуку окончательно слезает с Кацуки, подбирает свои штаны и уходит в единственную комнату, полностью разочарованный и смущённый. Он ненавидел, когда в их интимные моменты вторгаются.       Понимая, что с подобной эрекцией просто неприлично открывать дверь, Бакуго подбирает бумажные полотенца, кончает за два движения — совсем без удовольствия. Находит какие-то спортивные штаны (не факт, что свои), надевает их и открывает дверь.       — Ой, — безудержная улыбка Киришимы сползает с его лица. — Мы что-то прервали?       — Да, — бесцеремонно отвечает Бакуго.       — С нами всё равно будет веселее. — Мина дует в дуделку прямо в лицо новосёлу, а на её картонной шапке написано: «с переездом».       Спасибо, они счастливы и без группового секса.

***

      — Кстати, — Бакуго приканчивает свою тарелку, когда до него доходит, — у нас ведь лишь одна двуспальная кровать. Где, по-вашему, мы спали?       — Конечно же, Деку-кун спал на кровати, из вас двоих у него наиболее больная спина из-за травмы, — Иида отвечает с самым нейтральным выражением лица, которое мог бы состроить, абсолютно понимая, как глупо это звучит.       «Мои проколотое лёгкое и рёбра говорят об обратном в дождь», — бормочет себе под нос Кацуки, и Каминари с жалостливой улыбкой гладит его по волосам. Через секунду со странным выражением лица одёргивает руку, загнанно глядя на Мидорию.       — Вы же знаете, что мы сами обставляли всю квартиру, да? Зачем нам двуспальная кровать, если мы могли купить две одноместных?       Никто не отвечает на вопрос Изуку.       — Подожди, давай вернёмся к пункту о том, что ты подумал, будто Мина предложила вам групповой секс! — Киришима абсолютно не знает, смеяться ему или плакать сейчас, но он знает, что обязательно должен рассказать об этом Мине. И Серо. А ещё, возможно, твитнуть.       — Что ещё мне было думать? Ты вообще понял, как всё двусмысленно это было? — Кацуки шипит, всплёскивая руками.       — Что это за групповуха, о которой я никогда не слышал? — Изуку хмурится от странного покалывания в кулаках и почти искреннего желания раздавить что-нибудь.       — Никакая! Несуществующая! — Киришима, Каминари и Бакуго кричат в ответ.       Мидория не тупой. Он сводит несколько точек вместе, даже если ему нужно немного времени. Что именно сделал Каминари и почему, до Изуку доходит не сразу, а когда доходит, тот искренне обижается, особенно после подобного подтверждения от остальных.       — Я не настолько ревнив!       Кацуки почти элегантно изгибает бровь       — А разве ты не помнишь, когда?..       — Хватит! — Урарака останавливает их с отчаянием во взгляде, почти порываясь закрыть им рот рукой. — Мы поняли. У вас очень сложные отношения длиной в семь лет, мы поняли. Пожалуйста, хватит пихать нам в лицо, насколько мы были глупы.       Бакуго с Мидорией синхронно склоняют голову набок, разглядывая Очако, из-за чего та отшатывается.       — Знаешь, это не так сильно удовлетворяет моё эго, как я предполагал, — Кацуки бормочет с небольшим разочарованием. Изуку рядом раздосадовано кивает.       На секунду повисает небольшая пауза. Её разрушает смех Киришимы, звонкий и искренний, со слезинками в уголках глаз. Каминари присоединяется почти тут же, Очако заражается общим весельем так, что её щёки становятся невообразимо красными, и Иида позволяет себе улыбку.       — Мы искренне поздравляем вас, — говорит он от лица всех.       Изуку и Кацуки с точно такими же широкими улыбками кивают и переплетают пальцы.       Затем они пьют и веселятся, потому что у них праздник, и это надо отметить.       — Я требую свадьбы! — пищит Очако сквозь икоту.       — Поддерживаю петицию! — Киришима стучит кулаком по столу.       — Но мы уже женаты! — Изуку восклицает.       — Тебе что, слабо жениться на мне ещё раз? А? Ты слабак?       Изуку не может говорить от смеха. Возможно, они подумают об этом и расскажут гораздо больше историй, но сейчас он слишком счастлив, чтобы думать.