Пиро

Когда Дилюк губы Кейи целует — ненавистным вином опалённые, каплями стекающим по подбородку, — в нём зарождает страсть. Горячая, пламенная, желающая пожрать всё без остатка. Она больно кусает кожу Кейю — израненную, — что хочется целовать, рубцы заживляет от пылких следов. Кейя шипит, ёрзает слишком много, а потом — мечом по сердцу, — оттолкает и с непониманием смотрит в глаза. Дилюк весь горит. И так каждый раз. Пиро — пламя, пылкая любовь, что не сдержать. Сердце обжигает и душу — пиро любят до изнеможения до собственной боли, не отпускают. Но с крио они противоположности. Их любовь не порочная страсть, что опишут в книгах и будут желать. Лишь несдержанная помесь. Дилюк на руки перчатки вновь надевает — ему не жарко в тёмных одеждах, на солнце. Жар — его часть. Часть, что ранит не его, но других. Кейя тянется снова, хочет коснуться, но рукой запрещают. В последнее время Дилюк сам не свой и алый глаз бога тоже. Огонь невыносим, и Кейи признать приходится, что дышать всё труднее. Он снова уходит, желая удачи. Оставляя Дилюка одного в пламени чувств. В картинках, что рисует больное воображение — лучше бы те тоже сгорели дотла. Так желанно коснуться кожи, провести над щекою, под глазом и заглянуть в ледяной узор, растоплённый любовью. Дилюк сам жар, поступающий к лицу ощущает и стирает все мысли, возвращаясь к работе.

***

В новую встречу Кейя смеётся, бокал до краёв заполняя. Дилюк выдал сразу бутылку — знал, что задержится, завидев Люмин. И цикнул беззвучно, отвернувшись спиной. Люмин пьёт лишь коктейль фирменный, молча, иногда улыбаясь. Дилюк на её фоне собеседник не лучше, но слушает внимательно всё, отвечает: — Венти. — Что? — Ты сказал, что кошки сами убежали. Но тогда мимо проходил Венти и расчихался из-за аллергии, спугнув всех котов. Я проходил мимо. — О, — Кейя усмехается, пальцами ведёт по бутылке. Дилюк невольно засматривается, больше не протирает бокал в тысячный раз. — Ну я тогда там не был. Слышал от Маргарет. Пальцы хватают бутылку, и Дилюк вздрагивает. На стол сыплется мора — Люмин скрывается за дверью с хитрой ухмылкой, желая им хорошего вечера. За дальними столиками лишь двое клиентов — лежащих на столе полусонно, раздражающих больше обычного. Кейя смеётся и щекой на руку ложится, взглядом чуть игривым изучает. — Ты сегодня какой-то… не такой. Обычно сразу бы выгнал тех пьяниц, — в сторону стола кивает, где те уже спят. Щурится, пальцем скользит по губе. — Это из-за того раза? Дилюк бокал с грохотом опускает на стойку. Глаза — огнём разливающиеся, пожравшие взглядом, — закрываются и рука без перчатки хватает за подбородок, целует, кусает. На осколки плевать, на зрителей тоже — россказням пьяным никто не поверит. Губы кислотой обжигают маняще. Совесть Дилюка сгорает — в поцелуе, в ледяных узорах в глазу и в знаке «закрыто» на двери под звучанье ключа. Кейя плавится под руками, в голосе, в пламени пиро. Но теперь он не против.