The Room

      Единственное время, когда Париж может быть безмятежным и спокойным– это время, когда начинало только светать. Небо одновременно окрашивалось в несколько оттенков розового, красного и оранжевого, иногда вся эта палитра цветов разбавлялась легкой синевой, позже плавно перетекающей в небесно-голубой с сопровождением яркого свежего солнца, которое приятно обволакивало тело и вызывало лишь желание подставить лицо под легкие обжигающие лучи звезды, которая существует уже несколько миллиардов лет и повидала за свои годы столько же миллиардов жизней и судеб. На весенних улицах в ранние часы слишком тихо, даже скорее меланхолично, где-то вдалеке, например, у Сены и Марны, могут послышаться даже звуки ударов вечно бурного и холодного течения рек об железобетонные оковы; как шелестят деревья с теперь уже зелёной и абсолютно новой листвой, после зимних заморозков и пронизывающих ночных ветров. Ветер в этом городе мог гулять бесстыдно в любое время года, месяца, недели или дня также, как и снующие по всюду люди. Он тщательно обходил препятствия в виде дверей, окон и их косяков, просачивался внутрь через щели, щекотал разгоряченные пуховым одеялом тела и заставлял качаться тюлевые занавески, которые пропускали сквозь свою прозрачность солнечные лучи, легкие пылинки и потоки свежего, ещё не прокуренного воздуха. Воздух как будто менялся весной и ранним утром, он становился более приятным, обволакивающим и не раздирал лёгкие, как это обычно происходило в декабре или январе, в середине дня или поздним вечером, потому что многие ночью предпочитают уединяться в апартаментах, курить редко либо ждать до утра, чтобы перекурить по пути на работу. Поэтому воздух особенный в такие тихие и умиротворенные часы парижской жизни. Многим кажется, что этот город не засыпает, он находится в постоянном хаотичном движении и крутится с гораздо большей скоростью, чем остальные города мира, что на самом деле самая большая ложь. Наоборот, Париж наполнен какой-то медлительностью, желанием жить в своё удовольствие, растянуть обеденную трапезу на подольше, чтобы выкурить несколько сигарет и пропустить по бокалу какого-то освежающего вина, обсудив какие-то жизненные мелочи, приносящие только лишь удовольствие и желание прожить свою лучшую жизнь. У меня не было такого представления о Париже ещё несколько лет тому назад. Когда я был моложе, то мне всегда казалось, что этот город любви создан лишь только для прожигания своих молодых лет, походам по барам и ресторанам и распитием вина и шампанского. Думал, что французы имеют отменный стиль, ходят в беретках, поголовно являются модельерами, моделями и прочими модными персонами, едят лягушачьи лапки на завтрак, обед и ужин, поглощают сотни литров красного вина и выкуривают по несколько пачек сигарет в сутки. Из всего этого списка оказалось лишь правдой про сигареты. Кажется, что у французов это в генетическом коде прописано — курить после каждого приема пищи, когда стало скучно или когда хочешь поддержать разговор, но именно это делает их такими особенными одновременно, потому что есть в этом процессе что-то загадочное и чисто французское, что-то неприсущее остальным нациям. Я познакомился с Мари на первых месяцах жизни в семнадцатом округе Парижа. Тогда я только переехал из пасмурной столицы Великобритании в почти такую же пасмурную столицу Франции, у меня был всего лишь один огромный чемодан, в который, как оказалось, поместились все мои прожитые годы и всё остальное место заняли воспоминания о родине, семье и друзьях. В эту квартиру, на улице Лежандр, я въехал почти с пустыми руками, потому что мне казалось, что я не задержусь тут на долго и смысла обживаться, вкладывать душу, время и силы в обустройство жилья просто не существует. Я рассчитывал только на то, что останусь тут на несколько месяцев, напишу что-то, что меня вдохновило во время проживания в городе любви, закручу роман с какой-нибудь француженкой и вернусь на родные земли, как ни в чём не бывало, но судьба всегда разворачивает всё так, как ты не хочешь, делает всё в корне наоборот, а тебе лишь приходится смириться и принять новое положение, либо побороться, разочароваться в себе и опять смириться и так бесконечное множество раз на протяжении всей своей жизни. В общем-то интерьер квартиры был неплохим, всё самоё необходимое присутствовало, а излишеств как таковых не было, кроме малинового тканевого кресла в центре гостиной, которое время от времени мозолило мне глаза и приходилось накидывать на него серый плед, чтобы уравновесить количество ярких вещей в декоре; в дополнение к этому креслу в самом центре шёл слишком большой обеденный стол, который был завален моими статьями, записками, книгами, журналами и прочим барахлом, которое я встречал во время прогулок по городу или создавал после порции неожиданного вдохновения, обычно после баров или небольших забегаловок. Ещё в квартире есть камин, что было просто потрясающе, ибо я мог сжигать то, что мне не понравится или мог растопить его в холодный день, хоть я и переехал в довольно-таки теплую для Парижа погоду, но всё же пару раз воспользовался им и позже забросил, потому что с ним было много мороки и пахло не особо прекрасно от одежды, а также плотно пропитались этим запахом диван, кресло, полотенца и вся прочая домашняя тканевая утварь, которые оказались на пути каминного дыма, и всё это дело выветривалось чуть больше недели и такими вещами я впредь больше не промышлял, даже когда ко мне приходили гости. Спальня, казалось бы самое главное место во всех апартаментах, должна была быть, по моим стереотипным меркам, самым изысканно обставленным помещением, но всё было совершенно иначе, потому что перед самой дверью стояла кровать с мягким велюровым голубым изголовьем и никаких других предметов там не было, даже табуреток вместо тумбочек, зато выход на балкон с неплохим видом на соседний дом и узкую французскую улочку с небольшими тихими забегаловками. Такая квартира в семнадцатом округе была самым лучшим вариантом за полторы тысячи евро в месяц и этот небольшой рай растянулся всего-то на сорок квадратных метров, под самой крышей дома, от которой исходит безумный шум во время дождя, но всё же — романтика. В Париже, когда я только переезжал, у меня почти не было знакомых. Не думаю, что я переехал сюда только для того, чтобы прожигать свою и без того несчастную жизнь, а скорее для работы, не знаю пока над чем, но точно над чем-то глобальным, чем просто однодневные развлечения, пустые разговоры про бокс поздним вечером в баре, курением сигарет с незнакомыми людьми и питьем вина в обеденный перерыв. Все мои немногочисленные знакомые были из LaMonde — журнала, как ты понял, про современное общество, как французское, так и мировое, также про отдельных личностей, которые имеют определенный статус в обществе, могу лишь добавить, что он был на грани банкротства несколько лет тому назад, потому что люди активно начали переходить из реальной жизни в ирреальную, то же самое касается и новостных сообществ. Не знаю, каким чудом им удалось сохранить печатное издание в двадцать первом веке, но это определенно можно назвать чудом для такого издательства. Меня звали туда поработать редактором, чтобы я привнес что-то новое в их структуру, потому что я молодая и горячая кровь, в которой они нуждались, по их словам, долгие годы, хоть это и звучит немного самовлюбленно, но всё же является правдой. Я пытался найти издание, которое было бы более свободным, творческим и похожим на меня в какой-то степени, но при этом продолжал общаться с некоторыми из LaMonde, пытаясь получить хотя бы какую-то выгоду из общения с ними, может быть встретить кого-то по-настоящему интересного, вдохновляющего и волнующего, но всё это стало какой-то далекой фантазией для меня. Как-то раз я сидел в небольшом кафе, хотя это больше было похоже на бистро на углу площади де Леви, не спеша попивал кофе и вновь наблюдал за французами, которые болтали о погоде и уже тянулись ко второй сигарете за весь завтрак, что было весьма обыденно для них и до сих пор непривычно для меня, и листал записную книжку, которая была вдоль и поперёк исписана номерами, почтовыми адресами и улицами Парижа. Из всего этого потока безобразной информации мне нужны были люди, которые помогли бы мне устроиться на работу, потому что, откровенно говоря, деньги отложенные на небольшой переезд во французскую столицу с каждым днём убывали, а жить на улице и побираться не хотелось, поэтому пришлось обзванивать все знакомые и незнакомые номера из этой небольшой тетрадки. Где-то в середине мелькнуло имя моего нового знакомого из крупного издательства, с которым мы познакомились очень бурно и скомкано на одном из обеденных перерывов того самого, небезызвестного издания, в которое меня так активно зазывали, пока я ещё жил в Лондоне. С новым знакомым мы проговорили всего лишь несколько минут — он на ломаном английском, а я с отчетливым британским акцентом, который уже претерпевал изменения из-за постоянного пребывания в окружении французской речи, лившейся в уши с самого утра и до позднего вечера — bonjour, cava, merci, aurevoir и прочие прелести обыденной жизни в столице. Мы договорились об ужине в одном небольшом ресторанчике на улице Лежандр, неподалеку от сквера Клод Дебюсси, который был по нраву Полю. Он был коренным французом, но не по крови, а по душе, сам Шварц был на самом деле смесью немецкой и еврейской кровей, что является бурным миксом после мировых войн и борьбы с фашизмом, но, что по настоящему удивительно, так это как его семья осталась жива после такого смешения наций. Вообще, немец-еврей собирался меня пригласить на ужин в собственный дом, потому что нашёл потрясающего итальянского повара, у которого были золотые руки и десерты из-под них выходили потрясающие, но у итальяшки умер кто-то из семьи, поэтому домашний ужин в пригороде Парижа пришлось перенести на неопределенный срок. Так вот, мы с Полем встретились в том самом уютном ресторанчике с небольшой террасой под всё ещё зелеными осенними деревьями, чтобы обсудить работу, столичную жизнь, привычки французов и прочие жизненные мелочи, которыми интересовались все. Ещё не успев закончив с аперитивами, он принялся возбужденно расспрашивать о переезде, Лондоне, британцах, нашем менталитете и потом потребовал от меня некоторые статьи, которые я принёс с собой, потому что ещё на родине я начал писать что-то про современное искусство в годы Второй мировой войны, разрисованную Берлинскую стену и прочем, позже я это правил, добавлял, убирал и так до бесконечности, но стоило мне переехать в Париж, так я сразу довел всё до ума и завершил так, как желал. Он бегло пролистал мои работы, его карие глаза пробегались по строчкам с невероятной скоростью, пару раз на лице мелькала улыбка и Поль в самом конце кивнул головой, будто сам у себя что-то спросил и сам же ответил на немой вопрос, стянул очки с переносицы и поднял взгляд на меня. -Если ты принесёшь мне ещё что-нибудь из своего, то можешь работать вне офиса или появляться там при необходимости, — когда это сказал Поль, то я даже внутренне выдохнул, потому что мне не хотелось поднимать эту тему самостоятельно, иначе бы он подумал, что я лентяй и обычный писака, который приехал просто покутить в Париж, как это когда-то делал покойный Хемингуэй, но на самом деле мне хотелось творить непривычно больше и создать что-то по истине потрясающее, даже если бы на это потребовалась уйма времени и сил, я всё же был готов и это захватывало меня с каждым днём проживания во французской столице. Оставшиеся несколько часов до самых сумерек мы провели на террасе ресторанчика в сквере, пока не скрылось солнце за парижскими старинными домами и не подул прохладный ветер по улицам семнадцатого округа, заставляя жителей и туристов укрыться в помещениях, согреться вином или закутаться в тёплую одежду, которая бы защитила их от резкой перемены температуры. Хоть в сентябре, днём, погода почти не отличается от летней, но всё же заметно ощущалось приближение осенне-зимнего периода не только во время прогулок, но ещё и дома, когда стоило лишь распахнуть окно с утра пораньше и тебя будет обдувать прохладный ветер, идущий с реки, смешанный ещё и с некоторым количеством выхлопных газов, впрочем ничего такого в этом не было, ведь это Париж. Спустя ещё полчаса мирной беседы, Поль норовил меня уже затащить в какой-то неизвестный для меня бар, который является излюбленным местом всех людей, оказавшихся хотя бы в зоне ста метров от него, поэтому он любезно подхватил меня под локоть, предварительно закрыв наш счёт, и немного покачивающейся от вина походкой потащил в неизвестное направление, а мне лишь оставалось его придерживать, слушать бессвязную речь про новую барменшу, время от времени кивать головой и следовать за ним. Со стороны могло запросто показаться, что это я тащу немца-еврея за собой, а не наоборот, потому что статный мужчина знатно перепил и пытался проветриться, немного прийти в норму для того, чтобы продолжить веселье дальше, в его любимом парижском кабаке. Не помню, как долго мы шли по этой бесконечной улице Лежандр, потом плутали по дворам, которые в большинстве своём оказались коробками с одним входом-выходом, чтобы сократить путь и в итоге опять возвращались на главную дорогу, которая вела к огромному перекрестку Ги Моке, вновь повернули не в тот поворот и наконец-то перед нами висела огромная вывеска с надписью Octopussy* и из бара лился красный свет, который то ли отражался от стен и становился таковым, то ли был на самом деле красным. Стояла почти толпа на улице, на небольшой, самостоятельно организованной, «террасе» посреди небольшого пешеходного перекрестка, потому что кабак находился прямо на углу жилого дома и по всюду сновали люди, которые то выходили, то возвращались, да не одни, а с ещё двумя-тремя новенькими ребятками. Кстати, про ребят. Неподалёку от бара стоит школа и видимо старшекурсники после сложного четверга предпочли отдохнуть, пропустив пару стаканчиков пива и закусив чем-то дешёвым из закусок, но не мне их судить. В помещение хотелось зайти как можно быстрее, чтобы немного согреться после нескольких десятков минут скитания по улицам и дворам с Полем, да и сам он уже протрезвел и хотел вновь приступить к напиткам покрепче, чем вино, чтобы вновь обсудить какую-то Мари. Потолкавшись на входе в слабоосвещённый красным цветом кабак мы ввалились туда, как будто толпа выплюнула нас к самой барной стойке, точнее к её дальнему углу, и выплюнула с такой силой, что мне на несколько мгновений показалось, что завтра на моих рёбрах будут красоваться несколько солидных синяков от жесткого соприкосновения с деревянной стойкой. Внутри было довольно-таки накурено, люди толпились, шумели и сложно было поднять голову вверх, потому что ты сразу же утыкался в облако сигаретного дыма и даже речи не могло идти о свежем уличном воздухе. В дополнение к человеческим звукам раздавалась музыка кого-то очень знакомого, как будто я уже слышал это миллион раз до этого и стало чем-то навязчиво-раздражающим. Вот пошла партия ударных и послышался чей-то знакомый голос — это был определенно какой-то британский исполнитель со своим немного прокуренным баритономи лирикой про любовь, женщин и вечеринки, так, к чему я это — могу с уверенностью сказать, что эта музыка сотрясала Великобританию уже несколько лет, начиная с Севера и заканчивая проливом Ла-Манш, который соединяет Англию и Францию. Судя по всему, песни этой группы дошли и до других стран Европы, что было очень печально, ведь мне пришелся по душе здешний современный фольклор, который иногда звучал днем на улицах где-то в самом центре, где обычно собирались молодые ребята с гитарами, скрипками и прочим, пели что-то на французском и собирали вокруг себя множество зевак. Я замечал, как многие покачивали головой в такт музыке неосознанно, кто-то отбивал ритм пяткой и при этом продолжали вести разговоры так, словно ничего и не происходит. Народ тут был абсолютно разношерстным, потому что с одной стороны стояли молодые ребята, возможно, даже из той самой школы, которая обосновалась неподалёку или всё же наоборот? Бар обосновался неподалёку от школы?       Да, определенно всё так и было в реальности, могу даже поставить сотню евро на это, потому что очень выгодно привлекать молодёжь в подобные авантюры. Немного щекотливо, опасно, но увлекательно. Стояли рядом с ними и взрослые мужчины, которые что-то бурно обсуждали на французском, пили пиво, от резких движений которое иногда расплёскивалось на деревянную поверхность высокого столика, и время от времени хлопали в ладоши. Занятная картина, но можно найти что-то и поинтереснее, чем разглядывание незнакомых мужчин в баре поздним вечером. Дальше по курсу была компания девушек, которые пытались привлечь внимание парней на другой стороне заведения, они много и красиво курили, пепельница перемещалась по дереву с невероятной скоростью, как и зажигалка, и даже с высокого барного стула я видел наманикюренные пальчики каждой молодой девушки. Это были только те, кто слишком выделялся из толпы, которая постоянно сменялась. Кто-то выходил на улицу освежиться, новые люди заходили и так по кругу, и всё это было каким-то безумно назойливым, как будто мошки мельтешат перед глазами и хотелось удалиться в туалет, чтобы промыть глаза ледяной водой и избавиться от лёгкого чувства раздражения, и именно это я и сделал, пока ждал вместе с Полем своей очереди для заказа напитков. После холодной воды я вновь пришёл в норму, легкое опьянение от накуренного воздуха прошло и я был готов к новым наблюдениям, поэтому плюхнулся на барный стул и обвел взглядом забитый бар. Новой компанией стала вновь женская, только возрастом гораздо старше предыдущей, потому что здесь уже были зрелые француженки с блестящими золотыми кольцами на безымянных пальцах, но мужей по близости не наблюдалось, так что оставалось только смотреть на них и ждать бармена. Они выглядели слишком вычурно для этого пошлого и немного грубоватого местечка в вечер четверга, когда бар был забит мужчинами и молодыми девчонками и парнями, и вот пазл в моей голове сложился. Здесь все пришли побыть свободными, хоть и в обычной жизни не ограничивают себя рамками, но именно здесь, в захудалом баре, они могут забыться, побыть собой и уйти этой ночью с кем пожелают. Мою дальнейшую мысль сорвал Поль, который вылез как чёрт из ниоткуда и толкнул меня в плечо, что заставило меня качнуться немного вперёд и чуть не уткнуться носом в барную стойку. -Смотри, — как-то не особо понятно ткнул пальцем в неизвестное направление немец-еврей, чтобы обратить мой взор на непонятно кого, — это Мари. — И я вновь ни черта не понял, поэтому вопросительно взглянул на Поля и перевёл взгляд на блондинку, — та самая барменша, про которую я говорил ещё в ресторане, — в голове вновь запустились мыслительные процессы и я с пущим интересом начал рассматривать молодую девушку с другой стороны стойки, а Поль продолжил что-то говорить на английском с примесью французского, пока я наблюдал за тонкими женскими пальцами, которые крепко держали стаканы с пивом, передавали и через её руки проходило великое множество других напитков, но я как-то не особо обращал внимание на них. Мы заказали по три стопки текилы на каждого и с оглушительной скоростью опустошили их за несколько мгновений, и это было на столько потрясающе, что даже брызнули слёзы из глаз и туман перекочевал уже ко мне в голову, поэтому всё стало в миг весёлым, взгляд менее сфокусированным и повторилось вновь сие действие минут через двадцать. Всё это время я блуждал взглядом по девушке, которой от силы было лет восемнадцать и ростом она была гораздо ниже меня, и выглядела она не так, как все. Она то ли пыталась слиться с толпой, то ли привлечь внимание к своей скромной персоне, но в итоге она сделала две вещи одновременно — скрылась от лишних глаз и привлекла даже меня, который не планировал за кем-то следить поздним вечером, да и вообще в Париже, ведь я приехал в первую очередь работать, а потом уже развлекаться. Я из-за барной стойки мог видеть только плотно обтягивающую чёрную водолазку, покрывающую худые руки до самых кистей, как вторая кожа, и выделяла каждое движение груди, которая вздымалась от быстрых перемещений в баре в бурный четверг. Её светлые, немного вьющиеся, волосы спускались вниз к середине позвоночника и пушились от лёгкого потока воздуха, разводя полный хаос на голове, который вызывал лишь теплоту и в какой-то степени чувство уюта, нахватавшего мне уже несколько лет. -Как я вижу, тебе не терпится познакомится с новой барменшей, — вновь вывел меня из рассуждений Поль своим английским и хитрой ухмылкой, но в ней не было насмешки, как будто он всё прекрасно понимал и беззвучно говорил о том, что молодость у него была бурная и мне нечего стесняться его. — Слушай, ты только скажи и я сразу удалюсь в пустоту, — лучше бы я провалился под землю, чем смотрел на то, как он стреляет удивительно чётко для пьяного человека глазами то на меня, то на неё и жаждет ответа.       -Нет, нет, Поль, оставайся. — я схватил его за предплечье, слегка хлопнул, чтобы он не потащил меня опять на буксире к блондинке, потому что второго такого пьяного прохода я не выдержу, — будем болтать с тобой дальше, просто я буду поглядывать на неё время от времени и всего-то. — звучал я, будем откровенны, жалко и неубедительно, поэтому немец-еврей схватил теперь уже меня за руку и стал толкаться, чтобы пройти к другой части стойки, параллельно таща меня за собой сквозь возмущенных людей, которые материли нас на французском. Он потащил меня прямо под ноги моей собственной смерти, надменно согнал с высоких стульев новообразовавшуюся парочку в виде мужика и молодой девчонки, причитая что-то вроде: "Я друг хозяина и вас могут выкинуть отсюда за дерьмовое поведение". И мы приземлились в самом центре, перед молодой особой по имени Мари, по крайней мере так гласил коричневый бейдж, болтавшийся с левой стороны её груди. В красном освящении бара я мог разглядеть разительное отличие её цвета кожи от остальных людей, потому что она выглядела удивительно белоснежной и светящейся изнутри, что привлекало до безобразия, и всё вкупе было таким контрастным и увлекательным. Она поправляла свои вьющиеся белые пряди множество раз, пока делала коктейли, передавала их официантам и как-то быстро жестикулировала, но постоянно отвлекалась на волосы, которые у шеи прилипли от небольшого количества пота, выступившего в такой духоте, вперемешку с табачным дымом и перегаром. Я даже не заметил телодвижений со стороны Поля вновь, потому что мне была интересна девушка больше, чем будущий начальник, но мне всё же было необходимо скрыть от его прытких глаз мои односторонние разглядывания. -Её зовут Мари, как я тебе говорил, — её имя удивительно часто звучало везде за весь вечер: на террасе ресторана, на вечерней прогулке, в баре, в моей голове. — Она работает чуть больше месяца, вроде хороша, правда… — он запнулся на несколько секунд, чтобы подобрать барную карту. Не знаю, зачем, потому что, по его словам, он бывает здесь часто и знает хозяина сего заведения довольно-таки неплохо, в отличии от меня, который появился здесь впервые, — правда, она за словом в карман не полезет, — завершил он и уткнулся в карточку окончательно, позабыв про меня и Мари, которую он охарактеризовал весьма нелестно, хотя с какой стороны посмотреть на это.       -Что будете пить сегодня, месье Поль? — я буквально остолбенел, побледнел, умер, воскрес и врос в стул от её немного хриплого голоса и непривычно чистого звучания британского акцента, когда она всего лишь задала вопрос немцу-еврею на английском. -Бренди и стакан газированной воды этому молодому человеку по имени Уил, который давно желает с тобой познакомиться, Мари, — этот хитрый мужчина, мой будущий начальник, открыто занялся сватовством, что было обескураживающие и сделало меня в одно мгновение самым уязвимым человеком во вселенной. Она протянула через стойку свою чёрно-белую руку и я сделал то же самое, чуть нагнувшись вперёд, а спустя секунды три мы встретились где-то в середине и некрепко пожали руки, которые зависли, возможно, на вечность в воздухе, пока мы смотрели друг другу в глаза, а во мне словно произошло замыкание и я поймал себя на мысли, что она может оказаться плодом моей бурной фантазии, но всё же это было слишком реалистично. Когда мы разжали руки, то я почувствовал оглушающую пустоту, как будто ты стоял где-то на вершине, а потом ухнул вниз по грубым камням, сдирая с себя кожу, стирая это всё до мяса и крови, потому что такие женщины, не побоюсь этого слова, даже не заметят, как сотрут тебя с лица земли, оставляя лишь небольшое пятнышко на раскалённом асфальте, которое высохнет меньше, чем через три минуты под палящим калифорнийским солнцем из Силиконовой долины. Вновь вмешался Поль: — ну, и как тебе она? -Потрясающая… — это было единственным, что я мог вымолвить тогда из застывших уст, потому что был пойман с поличным, но в хорошем смысле, — не стоило тебе выдавать меня с потрохам. Она ведь девушка, как никак. — Все мои аргументы были закончены и теперь должен был мужчина выводить меня из ступора своими непонятными фразочками. -Расслабься, Уил, — он похлопал меня по-отцовски по плечу и немного его сжал, как бы успокаивая и поддерживая, чтобы я перестал трепать себе нервы из-за банального знакомства, — скажи ей, что у тебя есть «Форд Кортина» и ты не против подвести её после смены домой. — Мужчина подмигнул, подхватил стакан с бренди и опустошил его за один присест, как говорится. -Как смешно, Поль, — я фыркнул и закатил глаза, потому что этот француз по душе не воспринимал всё так серьезно, как я и это вызывало во мне долю раздражение, — если она по девочкам? — не всерьез закинул удочку я, сделав вид, что мне теперь жутко интересен стакан воды с пузырьками газа, которые приятно шипели, если покачивать стеклянную посуду из стороны в сторону. -О, да! — Он хлопнул по деревянной поверхности ладонью и я непроизвольно вздрогнул от такого резкого движения, — я слышал об этаких негодниках! Я чувствовал, как его тело сотрясалось от легкого смеха, потому что расстояние между нами почти не было и сидели мы слишком близко, неосознанно вторгаясь в личное пространство друг друга, но кого это волновало, если нам было слишком хорошо после вина и текилы? Правильно, никого, поэтому мы продолжили обмениваться взглядами, немец-еврей что-то время от времени произносил, а я бесстыдно разглядывал блондинку, которая перемещалась на противоположной стороне барной стойки слишком быстро для моего пьяного сознания и в её руках постоянно находилась какая-то бутылка или стакан, исчезавшие так же скоро, как и появлялись. Я перевёл взгляд на Поля, разглядывавшего абсолютно всё, что появлялось в зоне видимости его карих глаз и ему было совершенно безразлично на объекты наблюдение, на дым, витавший в воздухе и остальное, но он продолжал смотреть расфокусированным взглядом на это и выражение его лица было почти блаженным, на что я усмехнулся и вернулся к Мари. Она продолжала ходить от одной стойки с алкоголем к стойке с высокими пивными бокалами, винными и небольшими стопками, опять же держа бутылки в одной руке, а в другой хрупкое стекло. Во мне что-то защемило и это был не седалищный нерв, а какое-то неизвестное чувство, которое с невероятной скоростью понеслось по моему пьяному организму и было до безумия любопытным, а всё из-за того, что мне неожиданно захотелось посмотреть на эту молодую женщину в совершенно другой обстановке, например, в том сквере, в котором расположился ресторанчик, в небольшом продуктовом магазине или лучше на рынке, когда она бы выбирала цветы. Интересно, какие цветы ей нравятся? Розы были бы слишком банальны, а если бы это были красные, то случился бы сущий ужас и сплошная пошлость, чего ей неприсущие, хотя, откуда я могу это знать, если мне известны только имя и место работы, даже не знаю время начала и окончания смены. Так вот. Красные розы — пошло, да и вообще розы, других цветов что ли не существует? Тюльпаны как-то банально и не сезон вообще. Пионы — это скорее намёк на что-то более серьезное, чем несколько прогулок или даже свиданий. Подсолнухи. Определенно точно они. Не знаю, почему я почувствовал их, но мне кажется, что эти цветы как-то сочетаются с её белоснежностью и внутренним свечением. Думаю, что в цветочной лавке под моим окном найдется букет подсолнухов, хотя, я бы скупил их во всём Париже и принёс бы этой юной женщине, которая ввела меня в глубокие и потаенные мысли, или же доставлял бы ей цветы каждую неделю в любое время года и такое безумие продлилось бы до того момента, пока бы у меня не закончились деньги на запасном счету. Меня вновь беспардонно вырвали из размышлений неожиданным появлением какого-то незнакомого мужчины, который хлопнул Поля по плечу, резво защебетал на французском и утащил того в глубину потертого бара, а я даже не сумел вымолвить и слова на английском, из-за своей невнимательности и некоторой медлительности. Моя мать всегда мне говорила, что алкоголь никогда не приведёт ни к чему хорошему, пусть даже он и будет в небольших количествах, и я время от времени возвращаюсь к этому замечанию или напутствию, чтобы не забыться в кутежах и не потерять себя, потому что это то, чего я боюсь на самом деле — потеряться, но суть не в этом. Один незнакомый мужчина утащил знакомого мужчину куда-то в глубину и мне теперь не пройти к ним из-за толпы, грохота и слабого освящения. Я развернулся к бару и перед моим лицом мелькнула беловолосая макушка, а губы вытянулись в беззвучную «о» и непонятная гримаса застыла на моём лице, потому эта девушка, Мари, перетянулась через деревянную лакированную стойку и вперилась в меня непонятным взглядом, спустя несколько моих не дышащих мгновений она громко-тихо вымолвила на английском с едва ощутимым с таким же акцентом, как у меня:  — Если хочешь познакомиться, то через пятнадцать минут встречаемся у чёрного хода У неё на лице растянулась небрежная улыбка и она вновь растворилась в недрах бара, пока я совершенно обескуражено смотрел на её простывший след. После неё осталось легкое чувство недосказанности, нервного и томительного предвкушения и резкое ощущение абсолютной трезвости, даже после всего выпитого алкоголя. А может мне всё это показалось? Может этой девушки не существует вовсе и мне она привиделась? Плод моего воображения и слишком высоких стандартов? Никто не знает, даже я. Казалось, что прошла целая вечность, пока до меня дошли слова, которые она мне сказала, и я кинул несколько купюр на барную стойку в честь чаевых и вышел из бара на осеннюю улицу, в осеннюю прохладу. Сначала я немного заплутал в темноте и забрел в не тот двор, в который должен был, и потом увидал сразу за поворотом металлическую черную дверь с замочной скважиной и без ручки. Опёрся о кирпичную стену напротив и решил откинуть голову назад, но она столкнулась с холодными кирпичами и в глазах всё посыпалось небольшой рябью, а пронизывающий ветерок заставил содрогнуться. Время тянулось безумно медленно, поэтому мне оставалось лишь разглядывать дверь и противоположную стену, слушать музыку и звуки, которые издавали люди в баре в нескольких метрах от меня, и ожидать молодую девушку по имени Мари, которая, судя по всему, тоже заплутала. Кажется, на этом моменте распахнулась дверь в моё будущее и из неё со смехом вывалилась моя беловолосая особа вместе с каким-то парнем, который был её ровесником. Они о чём-то перекинулись несколькими словами, он кивнул в мою сторону как-то небрежно и удалился, а девушка подошла ко мне. Из-за барной стойки я не видел её полностью, а лишь только обволакивающую чёрную водолазку, но сейчас я мог лицезреть её фигуру. Она была стройной и облочённой во всё чёрное и ничего не выделялось из её образа, кроме огромной копны блондинистых волос и белоснежных открытых участков кожи: кистей рук и лица. Поверх она накинула в честь холодной ночи чёрное объемное пальто и немного поежилась от порыва ветра.       Я хоть и был парнем не из робкого десятка, когда был моложе лет на десять, а может больше, и жил в Великобритании, но сейчас, в Париже, я будто стал совершенно другим человеком. Занудой, что ли. Может это было связанно с работой и взрослением, а может с переездом или всё в совокупности сыграло какую-то особенную роль, но момент этой встречи в тёмной подворотне навеял на меня воспоминания о том, каким молодым и несносным я был, когда эта молодая девушка ходила пешком под стол и я жил ещё с родителями; когда во мне проклевывались задатки писателя, но при этом я решил пойти учиться на журналиста, потому что против отца с матерью не попрешь. У неё только начинается жизнь, она вступает в неё с огромным энтузиазмом и открыта к приключениям, а я слишком стар для неё. Волнует ли её это? Моя неизбежная старость и её вечная юность. У меня на языке крутится великое множество вопросов, пока она смотрит своими светлыми глазами в мои карие и ждёт хотя бы чего-то. «Чего ты ждешь? Или я — это всё, чего ты ожидала? Дорогая, что же ты молчишь, когда в моих глазах загораются неоновые вывески с бегающими вопросами, а они отражаются в твоих? Ты можешь не подходить ко мне так близко, смотреть на меня такими глазами, не говорить так громко, потому что я прекрасно слышу тебя отсюда. Скажи мне, что тебе нужно и я это найду. Только не приближайся.» Это всё то, что крутилось в моей опьянённой голове, но я не рискнул сказать и спросить её об этом, но могу ли я быть уверенным в том, что она увидела сомнение в моих глазах, которые бегали по её лицу? Однозначно. Она видела это, но буквально поставила меня на колени и заставила повиноваться, сдаться и наблюдать за ней. И я даже не сопротивлялся ей. -Пройдемся? — она с такой легкостью выбрасывает слова из своего рта и это так ненавязчиво, что пугает меня и мне остается лишь ей кивнуть, и тут же добавить: -Не хочешь взять кофе? — её губы растягиваются в мягкой улыбке и она чуть отстраняется от меня, давай шанс пойти вперёд, быть ведущим, хоть мы с ней и понимаем, что я ведомый. -Лучше чай, давно не пила его — признается Мари и немного нетерпеливо переступает с ноги на ногу, но это её не портит, а скорее добавляет чего-то невинного, как будто она впервые стоит в переулке с незнакомым человеком и собирается пойти за чаем поздней ночью в другой район Парижа Я отталкиваюсь от стены и двигаюсь к выходу из искусственной «пещеры», выходя к оранжевым старым фонарям и толпе людей, но не слышу позади себя лёгкой поступи ног и соприкосновения тяжелых черных ботинок с дорогой, поэтому оборачиваюсь и кидаю вопросительный взгляд на замершую девушку, и он на столько выразительный, что мои брови непроизвольно взметаются вверх. -Идёшь? — мой голос раздается удивительно тихо в таком пустынном месте и звучит так, словно струны на скрипке надорвались и если совершить ещё одну попытку сыграть, то они треснут с отвратительным звуком и рассекут за доли секунды воздух. Но ей даже не стоит отвечать, а мне наблюдать за ней и мы идём с приличным расстоянием между друг другом. Ровняемся мы с ней только тогда, когда нам пришлось переейти дорогу и выбрать, куда нам сунуться — к Сене, туда, где вечно гуляет пронизывающий до мурашек ветер, или блуждать по закоулкам Парижа до самого открытия метро. После недолгой дискуссии мы решили блуждать по главной улице Лежандр и будь, что будет с нами, но самое главное с чаем. Мы передвигались довольно-таки размеренно, болтали о какой-то ерунде, например, говорили о том, какая отвратительная песня играла в баре и что парень с её смены любит подстегивать Мари этой назойливой мелодией и выводить её из душевного равновесия, но она мастерски научилась балансировать на грани безудержной злости и оглушающего спокойствия. Думаю, что она привлекла меня этим ещё в баре, когда зазвучала эта назойливая песня во второй раз и я увидел её лицо, искаженное гримасой недовольства, и неодобрительный взгляд на молодого человека, что насмешливо ей улыбался в ответ. В какой-то момент мы набрели на круглосуточную лавочку с кофе, чаем и чем-то ещё из рациона быстрого питания, и купили два больших стакана чая, который, по правде говоря, был отвратительным по вкусу и напоминал окрашенную в слабо-зелёный оттенок воду после окунания грязной из-под гуаши кисти. Но мы всё же осилили этот чай маленькими глоточками и, когда он превратился в холодную жидкость, то мы выкинули бумажные стаканы в мусорный бак и вышли к набережной Сены. В тот момент я подумал, что мы замерзнем до смерти на гранитной дороге быстрее, чем откроется метро, хоть уже и светало. Мари прерывается на высказывании своих мыслей и выпаливает: -Лучше бы мы взяли кипяток, а не пили эту воду из-под гуаши. — Я искренне рассмеялся, а она взглянула на меня, как психиатр смотрит на душевно больных пациентов, но при этом на её лице невольно появилась улыбка и я обескураженно замер, наблюдая за ней, — что? -Я подумал об этом, как только сделал глоток, но решил промолчать, — она рассмеялась над этой глупость, словно это было выступление лучшего британского комика и подхватила меня под руку. Это прикосновение и приятная тяжесть её руки на моём локте чувствовались так по обыденному и абсолютно естественно, как будто мы с ней проводили всё своё время именно так: шли под руки, смеялись со всяких глупостей, известных только нам, разговаривали обо всём и ни о чём и думали лишь о том, что лучше бы мы взяли кипяток, вместо отвратительного гуашевого чая. Я видел, как отражалось осеннее раннее солнце в её глазах, как кожа светилась и становилась белоснежной под натиском палящих лучей, и, как Париж и я наполнялись чем-то неизвестным, но душераздирающим. Мы продолжили шагать дальше под набережной, слушая шелест деревьев и медленное пробуждение города, иногда обмениваясь репликами и условились на том, что если мы встретим первую попавшеюся станцию метро, то туда же спустимся и поедем в самое ближайшее место — это либо моя квартирка либо её. Я бы предпочёл мою просторную квартирку в семнадцатом округе с малиновым креслом, но при этом во мне звенел интерес посмотреть место, где живёт Мари. Она сказала, что недавно съехала от родителей в небольшую студию рядом с баром и там же увидела свободную вакансию на место бармена, а у меня лишь в голове крутилась мысль о том, как нам повезло встретиться в Париже, в этом Octopussy, и решиться на знакомство. Хотя, мы можем поблагодарить за это моего будущего начальника Поля, который сосватал нас абсолютно бесцеремонно, но это случится чуть позже, уверен. Впереди мы увидели спуск в метро и решились перейти дорогу в неположенном месте, идя всё также под руку с друг другом и немного торопясь, соприкасаясь плечами. Кажется, наш шаг был выстроен синхронно и думали мы об одинаковых вещах в тот момент. Я уже не чувствовал этого нервного возбуждения, а лишь спокойствие и удовольствия от ночной прогулки, которая вызывала легкую сонность и некоторую заторможенность. Мы спустились в пустынное метро и быстро прошли к платформе, потому что людей было единицы в такой час и замерли перед доской с огромным количеством разноцветных ветвей и надписей. Я тыкнул пальцем в ближайшую станцию к моему дому и дополнил немой жест: -От неё идти минут пять пешком до моей квартиры. — Кажется, её рот приоткрылся, чтобы сказать мне что-то колкое, но беззвучно закрылся и она кивнула в честь согласия головой, потянув к середине платформы, подальше от стены, а я и не подумал промолчать: — Ты не боишься ехать в квартиру к незнакомому мужчине? — её брови приподнимаются и лицо переходит из сонного состояния в немного повеселевшее, рука выскальзывает из моей и теперь она стоит передо мной с минимальной дистанцией, наплевав на личные границы. Кажется, что в тот момент меня опять свалила наповал её непосредственность. -Я знаю тебя несколько часов, шаталась с тобой по ночному городу, болтала о всякой ерунде, пила чай и ты бы мог давным давно затащить меня куда-то, но при этом я стою тут, перед тобой, живая и здоровая. Как думаешь, что это значит? — её запал не продлился долго и Мари вперилась в меня пытливым взглядом, а я предпочел промолчать и невесомо подтолкнуть её к вагону метро, который прилетел буквально несколько секунд назад, пока она захлебывалась от того, что её вопрос остался без ответа. Она догнала меня, подхватила вновь под руку и сравнялась со мной, когда мы перешли порог метро и двери за нами в мгновение ока плотно закрылись, а мы понеслись в мою необжитую квартиру. Зайдя в подъезд моего дома, мы были немного разморенными и сонными, потому что мы предпочли немного подремать, чем следить за каждой остановкой вагона, наверное, это чудо, что мы умудрились не проспать нужную остановку и выйти вовремя. Медленно мы поднимались в квартиру, даже не обмениваясь словами, Мари была удивительно тиха и её образ мелькал у меня на периферии. Всё её нутро отражало мировую усталость, как будто она собрала её со всего мира и вложила в себя, а если бы меня попросили бы изобразить усталость, как человека, то я бы показал на эту молодую девушку, после ночной смены в баре и прогулки по холодному городу. Очнулся я уже у двери, когда вставил ключ в скважину и провернул несколько раз, а барменша вышла из состояния «сон» в состояние «активность». Она с интересом оглянула квартиру, точнее то, что было в поле её зрения с порогу двери и шагнула вперед. Скинула громоздкие чёрные ботинки, повесила куртку на крючок и замерла посреди гостиной, пока я проворачивал те же действия со своей одеждой и при этом всё сопровождалось умиротворяющей тишиной. Включать свет не было необходимости, потому что солнце и фонари уже освещали всё и оставляли тени от предметов, а мы были всего лишь теневыми марионетками для них. Эту строчку я добавил в свою работу спустя несколько месяцев после знакомства с Мари, но не об этом речь. Вдруг на её лице вспыхнуло странное выражение лица и голос прозвучал удивительно чётко и звонко: -Это что? Малиновое кресло? — я видел то, как она смотрела на него. Это было потрясающее зрелище — видеть, как её лицо вновь горит улыбкой, пока я стою здесь, неподалёку от неё, опираясь поясницей о кухонный островок, который служит и местом для готовки, хранения газет и принятия пищи. — Можно? — указательный палец Мари направляется в сторону кресла, а голова в мою. Ожидание застыло на её лице и я не могу их разрушить своим отказом. -Конечно… — я нарочно не договариваю и оставляю в этой тишине чувство недосказанности, а она плюхается в кресло и вытягивается; если сравнивать длинну её ног с ростом, то кажется, что они растут у неё от ушей: -Я всегда мечтала о таком кресле, но мы постоянно переезжали из квартиры в квартиру, — её глаза прикрыты и мы находимся на расстоянии в два метра и даже так, я увидел лёгкое дрожание её ресниц, как будто она вспоминает о чём-то болезненном, но всё равно продолжает: — Хоть я сейчас и живу одна, но в студии слишком мало места для него, да и я там только ночую, пока ни к чему. -Ты учишься? — думаю, что это не самый лучший вопрос, который можно задать молодой девушке, но я всё же решаюсь на эту авантюру и возвращаюсь в реальность, пока она держит молчание и перебирает пальцами тканевую обивку злополучного кресла. -Закончила старшую школу в этому году и собиралась поступать в университет, но творческую работу факультет посчитал слишком «свободной, не соответствующей критериям», — её плечи нервно дергаются, пока она говорит на одном дыхании. Я понимаю её, Мари неприятно даже думать об университете и дальнейшем обучении, а напряжение тем временем повысилось и она отвернулась к большому балконному окну, наблюдая за просыпающимися улицами. -Я чуть не завалил своё поступление, когда был в твоём возрасте, — её голова склоняется в бок, но она продолжает упорно смотреть в сторону дома, стоящего напротив моего, — Тоже написал много чего, а родители были в бешенстве, когда прочитали, но поняли, что меня не переубедить и оставили всё, как есть. — Я включил чайник и достал кружки, чтобы приготовить нам чай. -Я пью чай без молока, — произносит она едва различимо и я молча киваю, хоть и понимаю, что девушка не видит меня, — что было дальше? –теперь я слышу нотки интереса, словно она вовлекается вновь в наш разговор и отвечает не так лениво и раздраженно. -Поступил в следующем году, а год провёл подрабатывая то тут, то там. Так, что было всё не так плохо, как представляли себе отец с матерью. Не могу сказать тебе, что то время было простым, но у меня остались тёплые воспоминания с того периода и думаю, что я заново осознал себя, провёл больше времени с моей душей и сознанием, прислушался к себе. Переосмыслил, что ли. Слишком много писал тогда, потому что работа позволяла и был немного развязанным в поведении, хоть по мне этого и не скажешь сейчас, — ухмыляюсь и беру в руки две кружки с чаем. -Я могу сказать о тебе так, — произносит играючи Мари и поворачивается всем корпусом ко мне, а я лишь подаю ей кружку и стараюсь не показаться удивленным, столь резкой переменой настроения. — В тебе это видно… Всё это бунтарство, но оно тихое. Сложно описать это словами, но ты, как писатель, можешь это сделать. — Её голова склоняется в сторону и барменша наблюдает за мной исподлобья, делая маленькие глоточки настоящего чая, а не той бурды, которые мы хлебали на улице поздней ночью. — По правде говоря, я больше хочу спать, чем пить чай, — она признаётся и пожимает легко плечами, как бы говоря мне: «Прости, но сегодня без чая». После её последний реплики, я поставил кружку на стол в гостиной и мы удалились в спальню, в которой стояла всё та же одинокая кровать с голубым велюровым изголовьем. Мы просто ухнулись под одеяло в уличной одежде по разным сторонам и молчали, наслаждаясь медленно текущим рассветом и блаженной тишиной. Кажется, что я бы мог остаться с ней в этой квартире навсегда и просто молчать, но это звучит слишком утопично. Мы растворились в этом раннем солнце и спокойствии буквально за мгновение. Всё кончилось слишком быстро. Не знаю, сколько нам потребовалось времени, чтобы понять о том, кто мы друг другу и как влияем на наши жизни. Я думаю, что нам нужна была лишь одна ночь, чтобы всё перевернулось с ног на голову, ночь, после которой мы бы открыли дверь в новый мир, совершенно другой. Поль пригласил меня в издательство спустя несколько дней, чтобы посмотреть мои работы и в тот же самый день мы подписали договор. Я теперь официально работаю с печатным изданием, пишу для них статьи и при этом занимаюсь своим собственным писательством, пока Поль доволен и расплывается в улыбке от удовольствия. По утрам — работа, а всё остальное время могу проводить так, как захочу. Например, неоднократно сравнивать Мари с картиной Моне «Кувшинки». За это она меня с завидной регулярностью хлопала по плечу или пыталась отвесить лёгкий подзатыльник, но я перехватывал её руку быстрее и мягко поглаживал их, как бы успокаивая, и она постоянно попадалась в эту ловушку. По дороге домой, возвращаясь из издательства, я покупал кофе и круассаны, как клише и быстро возвращался в апартаменты к моей молодой возлюбленной. Иногда я позволял себе притормозить в парке где-то по пути и почитать газету, насладиться одиночеством, но это слишком быстро надоедало, поэтому я возвращался. Мари писала мне СМС «Всё» и я сразу мчался к ней в бар, потому что это означало одно — её смена закончилась, она хочет спать, но всё же дождётся меня и мы отправимся домой вместе. Я перестал называть эту квартиру своей, потому что она стала нашей, после того, как Мари переступила порог. Апартаменты ожили, заиграли новыми красками и появилось больше вещей, чем было при мне, а стены, пол, потолок и всё остальное пропиталось нашими сердцами и душами, как бы банально это не звучало. Хоть, мы не лезли друг к другу во внутренности, не старались перейти личные границы, но всё равно мы стали слишком близки и превратились в один целый организм. В спальне появились горчичные плотные шторы, которые защищали нас от субботнего солнца, потому что в выходные дни Мари мы отсыпались до обеда и поднимались только из-за биологических нужд, а так мы жили в своё удовольствие. Она готовила поздние завтраки, а я ставил пластинки. Когда Мари рассказала мне о том, что ей нравится винил; ей кажется, что он «живой», то думаю, что в тот момент я стал умалишенный, который скупал пластинки, по зову сердца возлюбленной. Можно ли это назвать любовью? Не знаю, но зато у меня в голове и душе сохранились сотни и тысячи воспоминаний, из-за которых моё сердце начинает биться сильнее каждый раз, а когда я смотрю на Мари, то у меня дрожит нутро и если бы я мог, то я бы не отрывал своих глаз от неё. Кажется, во мнё появилось неадекватное желание запихнуть белую девушку в грудную клетку, чтобы она заменила все мои внутренние органые, чтобы только её кровь церкулировала по моему телу и мне хотелось пропасть в ней. Стать её, в конце концов. Всё в этой квартире перемешалось. Наши вещи столкнулись, смешались и теперь гармонировали друг с другом и удивительная идиллия творилась во всём этом. Мари появилась в моей жизни так, как будто пришла, чтобы упорядочить весь хаос во мне, но при этом подарить безудержное счастье, а мне хотелось подарить ей чувств всё больше и больше. И меня не пугало, что мы стали жить вместе спустя неделю и предпочитали многие вещи делать вместе, находиться в зоне видимости и слышимости друг друга, но и не надоедать. Я удивлен скорее этим балансом, который мы умудрились найти с такой разницей в возрасте, выросшие в разных семьях и с колокольни незнакомых людей прилетало множество немых вопросов, которые остались неозвученными. Нет преграды во времени между людьми, сотканными одними и теми же нитями. Мне иногда казалось, что для Мари я — это часть её взросление, просто какой-то этап её жизни, что это страсть, которая возникла быстро и потухнет также скоро, но она не угасала. Я не говорил девушке об этом и это лёгкое чувство недоверия ускользнуло из жизни, словно его и никогда не было. Это стало нашей формулой особенной любви — говорить обо всём, кроме нас самих, но в один вечер всё перевернулось. Спустя некоторое время после первой встречи, мы лежали в кровати и смотрели очередную американскую старую комедию, которые так обожает Мари. Она неожиданно вскочила с кровати и схватила с тумбочки пленочный фотоаппарат, который она купила в начале наших отношений на барахолке. До сих пор помню этот день, как будто это было вчера. -Я хочу тебя сфотографировать, — она сделала фото буквально за мгновение, не дав вставить слово и это было так в её стиле, что я промолчал и подарил ей легкую улыбку. Она поцеловала меня в висок, а потом начала покрывать всё лицо поцелуям и вдруг замерла, посмотрела своими светлыми глазами в мои и шепотом, зарываясь руками в моих волосах, тихо произнесла: -Господи, ты такой красивый… Такой красивый… Я люблю тебя, Уил — моё сердце замерло и кажется, начало отбивать совершенно другой ритм, настроенный на её сердце. Я зажил заново. Переродился, можно это называть это по разному. Всё моё существо теперь настроилось на другую радиоволну под названием «Мари». Корабль «Мари» заплыл в гавань «Уил» и остался там навсегда. Я бы мог привести ещё кучу аналогов к этому моменту, но стоит ли? В ту ночь всё разрушилось, как карточный домик. С её словами и бурной эйфорией от произошедшего. Всё перешло на новый уровень и теперь это перестало быть страстью, а переросло в нечто больше — в любовь. В следующую ночь, когда мы закутались в пуховое мягкое одеяло и почти заснули, она прервала тишину своим нежным голосом: -Могу ли я остаться с тобой здесь навсегда? Я лишь лениво улыбнулся сквозь сон, поцеловал её в висок и кажется, что мои руки сжали Мари гораздо сильнее, чем обычно, и я уснул.Ей незачем было спрашивать это, потому что могла остаться со мной здесь даже без моего разрешения. Кто я перед ней? Никто. И вот сейчас, когда она мирно спит, в самой середине нашей гигантской кровати, в белых мятых простынях, а свет из окна мягко бегает по её белой коже. Когда одеяло только прикрывает только самую малость её прекрасного тела. Весь её внешний и внутренний вид заставляет меня встать и пойти в церковь, которая принадлежит Мари и гордо носит её имя. Теперь я могу сказать, что нашел своё место. Я влюбился в неё в ночь первой встречи, я предложил ей стать её и сейчас, спустя несколько лет, я люблю эту девушку с каждой минутой всё сильнее и сильнее. Я встретил Мари на первом месяце своей жизни в осеннем Париже, позднем вечером четверга в баре и та ночь изменила абсолютно всё в наших жизнях, в моей так точно. С любовью, твой Уил