Сотни тысяч

«Счёт 4:5»       Голос оглушительным рёвом сообщает числа, но в ушах гудят колокола настолько сильно, что счёт можно узнать только взглянув на табло. А колокола всё стучат, разносят противный эхо по самым тёмным уголкам и не хотят отступать. Пот течёт по лицу. Зажмурить глаза и раскрыть их — но числа не исчезают. Колокола разносят всё в щепки, мелодично постукивая «4:5». Дерьмово. Дерьмово от непонимания этого чувства. Это не то, когда отец сказал забыть о футболе. Тогда был гнев, гнев, что поглощает с ног до головы и ведёт тебя дальше, полностью завладев. Это не тот гнев, после которого приходит пустота. Это что-то другое, кардинально другое. Что-то темнее, что-то глубже и что-то опаснее. Что-то, чему имени он пока дать не может.       Но это сейчас не важно. Мечта — единственная вещь, которой он загорелся так надолго. Что-то маленькое, что-то сокровенное, спрятанное в самом потайном отсеке и настолько дорогая, что всё до этого кажется пустышкой. Её хочется держать в ладонях, отгородить ото всех, но она всё же соскальзывает, падает с рук с разрушительной скоростью и с оглушительным ударом приземляется, напоминая те же колокола. Только она хрупче, ценнее, поэтому сотни тысяч осколков разлетаются по округе. Сотни тысяч осколков царапают кожу, и сотни тысяч капель крови теряют маленькие раны, не способные затянуться.       Собственное «Я» разлетается в дребезги. Весь мир, суженный до одного единственного человека оказывается в дребезгах. Хочется смеяться и плакать в разгорячённые ладони. Так почему никто не вызовет скорую? Тут у человека в шее сотни острых уголков, разрушающих до хрипа. Тут кровь льётся ручьями, а футбол душит невидимыми руками и кубка вовсе не видать, ведь он не избранный.       Так отец был прав?       Детский восторг лопается как яркий шарик, надуть которого не представляется возможным. Он дырявый. И игра резко превратилась в ловушку. Данные с полной решимостью, но всё же насмешливые обещания пройти на чемпионат, играть вместе — они растворяются, как круги на водном покрытии озера. И он не прочь утопиться в этом озеро, но вода по колено. Смешно. Смешно смотреть на своё улучшенное сокровище, осознавать, что ты ему больше не нужен. Осознавать, что ты остался таким же. Осознавать, что сокровище то вовсе не твоё. И в конце концов осознать, что он тебе нужен.       А ты ему?       И сокровище, которое никогда не являлось твоим вроде говорит правильные вещи, да только колокола не спешат останавливаться, затмевая всё собой. И хочется спрятаться, убежать куда-то подальше, избавиться, ведь новое чувство сжирает изнутри. Поражение сжирает изнутри, разбивает вдребезги, но проблема в том, что клея у него нет, а руки до слёз изранены. И того, кто бы купил суперклей у Рео тоже нет. Стекло дрожит и звякает — колокол всё громче и громче. А имя ему — отчаяние.       И далее фраза, та, что ещё долгое время будет играть глухими стуками на закромах сознания. Фраза, та, что ещё долгое время будет выжжена раскалённым ножом, и та, что будет разносить яд по венам. А сотни тысяч осколков намертво впились в открытые раны, и время не способно будет их затянуть, а лишь превратить стекло в мелкую крошку, доставать которую гораздо сложнее. Это стекло везде — куда не наступи, куда не посмотри и что не потрогай — поранишься.       — Ты мне надоел, Рео.       Резкая тишина. Скорая приехала, клей найден, но склеивать то больше нечего.       И осколки крошатся в пыль под чужими ботинками.