мерилин-мерлин

      Ветер шелестит листьями, ластится, ерошит волосы, травы вокруг зеленеют на солнечных лучах, припекающих макушку, шуршат под подошвой мелкие камешки, и в небе Айтуза то взмывает в самую высь, то камнем падает обратно, слишком счастливая для мерлинова мрачного настроения. Кожаный черный камзол припекает со всех сторон, наручи слишком плотно охватывают предплечья, и желание раздеться, окунуться в прохладу воды крепнет с каждым шагом.       Но он здесь не для этого.       Пред ним расступаются деревья, и показывается наконец выжженная яма размером с озеро, в сердце которой фиолетовым отливает иссиня-черный гранит. Мерлин остро оглядывает представшее поле работы и, осторожно ступая, спускается вниз, к одному из шершавых боков, обжигающих сквозь перчатки; Айтуза приземляется рядом, любопытно рассматривая собственную находку.       — Что думаешь? — ухмыляется Мерлин, скидывая походную сумку и находя там припасенную кирку. — Как на счет звездного камня?       «Звездный камень, — недоверчиво повторяет голос в мерлиновой голове. — Нельзя придумать что поинтересней?»       — Он пришел к нам со звезд, — замечает Мерлин, скептичный айтузов взгляд его веселит неимоверно. — Или у тебя есть идея получше?       «Эбонит, — прилетает Мерлину ответ. — Думаю, это кровь богини»       Мерлину хочется спросить, с чего бы богине разбрасываться своей драгоценной кровью и самой крови быть похожей на руду, да и откуда Айтуза знает все это было бы тоже неплохо узнать, но Мерлин молчит. Что уж он уяснил за прожитые годы, так это не задавать вопросов, на которые не хочешь знать ответ. Потому Мерлин, подмигнув устроившейся удобней Айтузе, заносит кирку над блестящим боком, и магия срывается с пальцев, окутывая золотым сиянием, придавая сил, ускоряя процесс, и Мерлин готовится провести здесь весь день.       Когда наконец Мерлин решает, что добытой руды достаточно, солнце давно скрылось за горизонтом, и вспыхивающие голубым огоньки освещают дорогу обратно. Поднимается ветер, Мерлин ежится, удобней перехватывая сумки, пока Айтуза стражем следует за спиной. Путь их лежит к пещере Осетира, той самой, обжитой и уходящей вглубь белой горы. На мгновение Мерлин оборачивается, убеждаясь, что заклинания верно скрывают яму от посторонних глаз; клинок, сделанный из звездного камня, окажется оружием куда более смертоносным, чем экскалибур мог бы стать, и Мерлин не хочет знать, куда приведет людская алчность на этот раз. Та и так сотворила слишком много зла. И сделает его снова, если Мерлин не вмешается.       Возможно, вторжение саксов было предопределено с самого начала. Возможно, все оракулы давно знали, что Камелоту долго не выстоять. Возможно, Мерлин был слишком наивен и глуп, слепо следуя пытавшемуся создать видимый им Альбион Килгарре. Возможно, ему стоило стараться лучше.       — Как бы то ни было, — вслух продолжает Мерлин, расплавляя руду в обжигающем горне; форма, легшая за основу, уже готова. — Оставаться на одном месте смысла нет.       «Разве не там живут твои друзья? — Айтуза, свернувшаяся в углу, сверкает на Мерлина голубыми глазами. — Оставить их на произвол саксов. Жестоко»       — Они справятся, — отзывается Мерлин. — С этим уж точно.       После Мерлин не говорит. Алхимия, как и кузнечное дело, требует всех его сил, и вскоре над формой светятся сигилы; лезвие шипит, опускаясь в ледяную воду, и слышен молот, бьющий о наковальню. Проходит ночь, занимается рассвет, а Мерлин не смыкает глаз, и шепот древних слов срывается с губ, и нет в мире вещи надежней, чем магия, заменившая кровь; наконец, на полу, в сердце золотого круга, лежит меч. Рукоять, испещренная рунами, плавно перетекает в обоюдоострое лезвие, черное, как ночь, и холодное, как сама смерть. Мерлин садится на колени пред кругом, опускает ладони, смотрит неотрывно на плод своих трудов, и круг сияет, вспыхивая призрачной стеной, захватывая с собой меч. Голос, хриплый и тихий, усталый от бессонных ночей, возносится к потолку пещеры, взывает к матери-земле, сплетается с желанием сердца и вытекает в певучие слова.       — Именем моим заклинаю вас оберегать Альбион. Именем моим заклинаю вас защищать семью мою от смерти ранней. Именем моим молю, мать моя, госпожа моя, сохрани наследие мое, покуда защищаю я детей твоих от варваров диких.       Столп пламени освещает пещеру до потаенных углов, змеей сбегает наружу, растворяясь в воздухе, и меч вспыхивает в последний раз. Мерлин, до этого не дышавший, сутулит плечи, едва не растягиваясь на холодном полу. Дрожащие ноги не держат, но Мерлин встает, неловко поднимает оружие и долго вглядывается в собственное отражение; осунувшееся лицо с впалыми глазами, губы трескаются и кровоточат и бледность совсем уж нездоровая, голубой цвет потухший, блеклый, и волосы грязными прядями торчат во все стороны. Мерлин несколько ударов сердца раздумывает и со вздохом в итоге решает в Камелот отправиться следующим утром, боясь распугать всех собственным изможденным видом. Айтуза демонстративно сопит, закрыв глаза, и Мерлина затапливает нежность; он оставляет меч в круге, целует драконью морду и направляется вглубь, намереваясь сыскать где подземные воды, привести себя в порядок и уснуть хоть на тысячу лет. Путь с белых гор предстоит долгий.

***

      Вороной шайр мчится так, будто за ним гонится армия саксов, и совсем скоро на холме показываются белоснежные башни Камелота на зеленой подушке, процветающего и далекого. Мерлин тянет за поводья, останавливая жеребца, и мгновения наслаждается представшим видом, отчего-то зная, земли эти увидит нескоро. Эбонитовый меч холодит спину сквозь доспехи, напоминая о чести и долге, и шейр, подаренный Алатором, нетерпеливо стучит копытами.       — Еще немного, — просит Мерлин, старательно запоминая каждую деталь. Он помнит свой первый приход сюда, первый день и первые знакомства, помнит переполняющую душу надежду и ожидание чуда, желание отыскать место, где он почувствует себя счастливо. Теперь он чувствует усталость, лавиной накатывающую снова и снова, ответственность, придавливающую к земле, и нарушенные обещания, шлейфом тянущиеся следом. Мерлин пришпоривает жеребца, и тот устремляется вниз, к воротам замка, и плащ, черный, перехваченный печатью Де Буа, крыльями развевается позади. Стражники встречают его почтительным кивком, пропускают в город, и вскоре Мерлин спешивается на главной площади, где на каменных ступенях его уже поджидают.       — С каждым днем все трудней напоминать себе, что когда-то ты был обычным слугой, — на Гвиневре ее излюбленное алое платье, рубины и золото мерцают на солнце, и Мерлин целует тыльную сторону ее ладони. Выпрямляется, смотрит смешливо.       — Теперь-то ты понимаешь, какого было мне?       Гвиневра тихо смеется, берет Мерлина под локоть, и вместе они входят в замок, прогуливаются по шумным коридорам неспешно, пока не оказываются в зале совета. Мерлин не признается даже себе, как скучал по спокойному молчанию, мимолетным улыбкам и ни о чем вспыхивающим разговорам; как не хватало ему тех, кто стал семьей в эти последние годы. У Гвен в волосах пробивается седина, а лицо Персиваля испещряют новые шрамы, и у Мерлина сжимается сердце. Не этого он желал, следуя за судьбой построить Альбион, не об этом мечтал, все эти годы службы Камелоту.       Он и не справился, и проклятье бессмертия тяготить будет душу оставшуюся вечность, ему стоило свыкнуться с этим как можно раньше; до того, как сделать это его заставят новые похороны угасающей семьи.       — Год, Мерлин, — Леон, с неизменной щетиной и лицом человека, заботящегося обо всем на свете, смотрит на вошедшего Мерлина возмущенно. — Тебя не было год.       — Он прав, — Гвиневра садится во главу стола, рассматривая Мерлина укоризненно. — Ты не можешь пропадать так надолго.       — Иногда время — неясная субстанция, утекающая сквозь пальцы, — философски замечает Мерлин, опускаясь слева от королевы. Ему уже тяжело на сердце от не произнесенных слов, но отступать назад не имеет смысла. — И прибыл я с не лучшими вестями.       Остальные напрягаются, смотрят настороженно, наверняка готовясь к долгой войне, но Мерлин только вздыхает, вытаскивает меч и кладет на стол. Вершина нынче мерлиновой коллекции, совершенство, сделанное самолично от и до, без примесей посторонней помощи; после Камланна Мерлин к посторонней помощи в защите Камелота прибегать стал реже прежнего и менять ничего не собирался.       — Это эбонитовый меч, — говорит Мерлин. — Сделанный из звездного камня. В нем течет моя магия, и я прибыл передать его новому защитнику Камелота.       — Ты покидаешь нас, — это не вопрос, но Мерлин кивает.       — Саксы убивают и грабят все на своем пути, — перед глазами горы трупов, мирные жители, смешавшиеся с друидами, стеклянные глаза и мольбы сотен голосов в голове. — Я не могу бездействовать.       — Но выступить против них — самоубийство, — хмурится Леон. Мерлин кивает.       — Я отправляюсь в Осетир. Там мое место, — он не говорит «среди моего народа», но слова повисают в воздухе. — Камелот не останется без защиты. С этим мечом вы выстоите.       — У тебя есть кандидат? — любопытствует Персиваль, и Мерлин серьезно смотрит тому в глаза.       — Ты.       Именно так, думает Мерлин, когда по залу проносится судорожный вздох, перелистываются страницы, оканчиваются книги и прощаются друзья. Именно так, торжественно-больно, сумбурно и ярко наступает конец.       И Мерлин запомнит тот навсегда.