абсолютно черное тело

      – Кобра! Он опять сделал это!       Восторженные крики, лязгание тяжелых кружек, наполненных хмельным напитком, будоражущим все клетки мозга, и веселые итальянские развлечения заполонили душный воздух римского дома, стены которого уже несколько часов кряду сотрясаются от ребяческого хохота его постояльцев. Кобра одержал победу.       – Да пошел ты! – темноволосый парень с выразительными чертами лица буквально вскочил из-за стола, едва ли не перевернув его за собой. Он не был зол, скорее – просто раздражен тем, что из его цепких лап в последнюю минуту игры вырвали победу. Уже через пару минут его временами просыпающееся эго утихнет и в доме снова воцарит спокойствие. Насколько оно возможно у своенравных итальянцев.       – Дами! Умей проигрывать, придурок! – женский смех, до этого раздававшийся в пределах хорошей слышимости, теперь оказался где-то непозволительно далеко – настолько, что до нашего слуха доходили только едва различимые звуки. Виктория, снимая с себя единственную вещицу, прикрывающую ее небольшую, но от этого не менее рельефную и привлекающую внимание грудь, громко хохочет над поражением своего друга и быстро сменяет один клочок одежды другим – все настолько привыкли к этому, что надобности заострять внимание на ее мимолетной наготе не было.       – Che cavolo! Да он же жульничает! – тот самый брюнет с рельефным носом, кажется, будет стоять на своем до конца. Итальянская страсть (и неумение проигрывать) проявляются в Дамиано куда чаще, чем в других его приятелях. – Кобра в жизни не играл в мафию!       – Fottiti! – знали бы вы, как Томас, расплывшийся в самодовольной (но при этом ни капли не высмеивающей проигрыш своего друга) улыбке, сейчас гордится собой и тем, что к концу игры ему удалось всех надурить. – Ты продул, приятель!       – В следующий раз его в игру не берем, – единственная девушка в компании возвращается на свое законное место рядом с виновником небольшой перепалки и слабо треплет его по голове: зарывается элегантными, слегка намозоленными от постоянной игры на гитаре пальцами чуть глубже, сжимает их в не самый крепкий кулак и цепляет изредка вьющиеся волосы, тем самым заставляя голову Дамиано качаться в те стороны, в которые хочет она, словно играясь с собственной марионеткой, доступ к ведению которой – блестящие локоны.       – Да ладно, ребята, давайте не будем ссориться? – произнес сладким для ушей и отдающим еле слышимой хрипотцой засчет неспособности в полной мере выговорить букву «р» голосом совсем, на первый взгляд, незаметный паренек, отлично вписывающийся в итальянскую мафиозную атмосферу.       – Эдга-а-ар! – через колени Дамиано Виктория переползает к рядом с ним сидящему на диване Итану и от ее праведной милости, обусловленной количеством выпитого алкоголя, ему теперь не утаиться. Невесомо ухватившись за щеку длинноволосого итальянца, девушка с ребяческим хохотом треплет ее. – Мы не ссоримся, мы решаем взрослые дела.       – Ну все, детям явно пора по кроватям.       Поднимаясь со своего иссиженного места, Давид резко хватает подругу за талию и, в силу ее стройного телосложения и его крепких рук, ловко перебрасывает через свое плечо, намереваясь отнести подвыпившую мадам в ее комнату, где уже третий сон видит маленькая Чили, еле заметно подрыгивая своей пушистой лапкой, скучающая по хозяйке и готовая в любую секунду прервать свои мечты о сладких косточках, как только услышит скрип половиц рядом с дверью. Даже крики и царапание голой спины со стороны захваченной не помешали юному спасителю закончить свое благое дело. Последним, что услышали оставшиеся в общей комнате ребята, было что-то в духе Виктории. Они не могли уловить всего смысла ее раззадоренных речей, однако до слуха доходили неразборчивые обрывки целых фраз... baciami il culo!... sfigato haha!...       – Ну и придурки, скажи? – когда все недовольные девчачьи возгласы утихли и де Анджелис, скорее всего, прикоснувшись горячей щекой к ледяной подушке, уснула, Итан впервые за последние несколько минут улыбнулся, а затем плавно освободил свое место, потягиваясь и разминая затекшие косточки.       – Да-а-а.       – Время позднее, Кобра, ложись-ка спать, завтра репетиция.       Внезапные родительские замашки господина Торкио всегда поражали Томаса. Точнее поражало то, как восемнадцатилетний парень может сочетать в себе бунтующего подростка и сорокалетнего повидавшего виды отца троих детей, способного вовремя сориентироваться и выйти из состояния задора в считанные секунды.       – Да... Эдгар?       Раджи начал крутиться на месте, будучи немного сбитым с толку собственным сознанием. Только что, казалось бы, Итан сидел рядом, говорил с ним – и вот его нет. Словно сквозь землю провалился. И прошло ведь ровно мгновение! «Как эти подлецы успевают уйти быстрее, чем я замечу?» – крутилось в голове у парня каждый божий раз, когда такие ситуации происходили. А происходили они довольно часто. Видите ли, есть у Томаса одна особенность, о которой никто не знает. Есть то, что лучше не являть миру, чтобы тебя не сочли за сумасшедшего и не отправили на принудительное лечение. А особенность – она что? Она изюминка. Она то, что отличает тебя от серой массы. Но Томас не любил выделяться. За считанные минуты он мгновенно поменялся в лице, оставляя того веселящегося от собственной победы и выпитого алкоголя итальянца где-то в недалеком прошлом и являя миру совершенно необычного и странного парнишку, шугающегося от каждого звука и боящегося сказать и слово непривычной компании.       – Я.. да. Пойду спать.       – Пойду спать... – отозвалось эхом в голове Томаса, отчего он на секунду опешил и попытался избавиться от отголосков своей же речи быстрым мотанием головы из стороны в сторону. Не помогло.       – Пойду спать...       Тихо. Тихо... тихо... Быстро перебирая длинными ногами, гитарист широким шагом, перепрыгивая через несколько ступенек за раз, понесся в свою спальню, воображая, что за ним кто-то гонится, как в детстве, знаете, чтобы была мотивация ускориться и не быть съеденным неопознанным монстром. Пугает лишь одна возможность обернуться на чудовище и лицезреть его отвратительное лицо, являющееся детям в кошмарах, вот и остается этот монстр исключительно в сознании ребятишек, убегающих от него каждый раз, когда выключается свет, ведь все зловещее в темноте. Там, где ярко мерцает свет, ослепляя всех смотрящих, там монстров нет. Они, обреченные на вечные муки, заперты в пределах тишины и темноты, давящих на них ровно так же, как и на тех, кто их боится. Там, где громкий хохот оглушает всех его слышащих, там монстров нет. Бедные чудовища, пугающиеся своего же уродства, спрятаны от глаз слепого, от ушей глухого и от сознания здорового. А может ли чудовище жить внутри человека, если душа его темна, словно смоль?       Хлопок. Томас опирается спиной на только что закрытую им же дверь и медленно скатывается по ней на пол. Его бросает в жар, ладони, которыми он закрывает бледное лицо, нещадно потеют, а перед глазами – черная пелена. Причина тому – алкоголь? Или такая непривычная физическая нагрузка? Если таковой можно назвать несколькосекундный марафон, начинающийся от выключателя за креслом, продолжающийся вдоль, казалось бы, бесконечной лестницы и наконец заканчивающийся ровно в середине не самого длинного темного коридора, таящего в своей темноте кучу воображаемых возможностей. Все хорошо, Томас, ты в безопасности. Чего же ты так испугался?       – Все хорошо, Томас, ты в безопасности. Чего же ты так испугался?       Ладони холоднеют, холоднеют и ноги. Тихо. Тихо. Тихо. Возьми себя в руки, Кобра, ты расклеился.