Миры, что возникают в минуты перед сном

      Резкий и громкий щелчок затвора стал подобен грому на фоне стука дождя за окном.       — Ты чего это? Эй, почему? Что вообще с тобой?       — Дорогая, присядь. Я надеюсь, что это наш с тобой последний разговор, но знала бы ты, как я этого боюсь.       Широко раскрывшиеся глаза, выражение страха на лице женщины. Она послушно садится.       — Хорошо. Я села. Не понимаю, что на тебя нашло, но я не враг тебе, и никогда им не была. Я не изменяла тебе, у меня толком нет от тебя секретов. Я правда все еще люблю тебя, поэтому прошу, пожалуйста, объясни, что ты сейчас делаешь?       Прищуренные глаза мужчины на миг сжимаются. Он опечален, но спокоен, говорит ровно, но словно через боль где-то внутри.       — Я знаю, что ты любишь меня. Это все усложняет. Спасибо за все. И за то, что готова выслушать. Начну издалека. Прошу, наберись терпения, может мой рассказ хотя бы малость облегчит все это.       Мужчина сел, положив пистолет рядом с собой. Женщина не шелохнулась, помимо страха на ее лице читался осторожный интерес. Это расслабило мужчину.       — С неделю назад на работе к тебе пристал один человек. Ты с трудом его отшила, но мне решила не говорить. Никто, кроме вас, об этом не знает. Примерно полгода ты читаешь про педагогические приемы для работы с детьми младшего возраста. Просматриваешь курсы переобучения на педагога, подбираешь детский сад, в котором хотела бы работать. «Совенки» тебе не подойдут, потому что начальник там зверь, для которого дети не более чем заработок. «Тушканчик» не подойдет тебе по графику. Выберешь ты «Огниво» через семь месяцев.       — Но он же еще достроен.       — Да. И поэтому туда потребуется много новых специалистов, одним из которых ты и станешь, после того как уже месяц будешь сидеть отчаявшись, перепробовав все варианты.       — Ты сейчас так уверенно говоришь про это, сам видел?       — В какой-то степени да. Я не смогу окончательно тебя убедить, понимаешь? Будущее, оно слишком непредсказуемо. Еще вчера ты строила планы, а завтра ты скандалишь с матерью из-за ее секрета, после чего вы рвете с ней отношения. Скажи я тебе про это, ты поверишь?       — Зависит от степени убедительности. Пока что ты убедителен, примерно как очень умный сумасшедший.       — Да, понимаю. Прекрасно понимаю тебя. И в этом еще одна сложность. Понимаешь, я легко могу доказать, что знаю все о твоем прошлом, но я никогда не докажу тебе, что знаю также и твое будущее. Задай любой вопрос, спроси про любую свою тайну из детства, юности, я расскажу тебе. Давай, попробуй. Самое сокровенное.       — Помнишь историю про мягкую игрушку?       — Я — помню, а вот ты уже не совсем.       — Так-так, это уже интереснее.       — Ты запомнила, как мама ни с того ни с сего выбросила ее в печь. Но ты забыла напрочь, что до этого бегала с ней по зарослям одуванчиков, что у твоей двоюродной сестры тогда была сильная аллергия на них и что она начала задыхаться. Ты не успела осознать это, мама среагировала раньше, избавилась от игрушки и заперла тебя в комнате, чтобы ты не видела припадка. Женщина выглядела напряженной. Мелкие кусочки целой картины, которые она воспринимала всегда, но не считала логичными, сейчас собирались в одно целое.       — Да, ты прав, видимо. Но я никогда бы не могла рассказать тебе про это. А мама умерла еще до нашего с тобой знакомства. Скажи мне, как ты все это узнал?       — Ты мне расскажешь это, и еще очень многое лет через 15. Тогда я тебе не поверю. Ты будешь пытаться убить меня, убить себя прошлую, и себя настоящую. Будешь пытаться объяснить мне все то, что я рассказываю тебе сейчас. Вот только я не поверю. Я никогда не держал от тебя секретов, и ты все знаешь про меня. Поэтому ты не могла так просто показать, что знаешь что-то тайное. А предсказания будущего от тебя казались каким-то фарсом.       — Расскажи, как это было?       Мужчина отбросил пистолет, поближе к девушке. Она непонимающе посмотрела на множество собранных воедино кусочков металла, несущих в себе капсулу с хранимой в ней смертоносной энергией, сдерживаемой до поры.       — Это чтобы показать, что я доверяю тебе. Можешь даже убрать его, главное не далеко.       Напряжение девушки вернулось, лишь усилившись. Она ждала слов, смысл которых, видимо, опасней пули.       — В один из вечеров ты пришла со смены с этим вот пистолетом в руке. Также, как и я, наставила его на меня, также пыталась поговорить. Ты рассказывала про то, что должно было произойти через месяцы, через годы. Это звучало как осознанный бред. Что-то было желанным мною, что-то казалось невозможным, абсурдным или слишком трагичным, несправедливым или попросту противоречащим мне. Мы говорили долго, хотя ты и была в отчаянии, до крайности измотана и, кажется, действительно хотела умереть.       — Нет, я никогда…       — Я думал также. Ты сильная, мы вместе хоронили наших друзей и родственников. В такие моменты, кажется, ты была сильнее меня. Тем более шокирующим было видеть тебя такой. Похудевшая, нет, не так, скорее отощавшая, с кругами и мешками под глазами, с лысеющей головой. Я впервые, кажется, увидел лысеющую женщину. Постаревшая. Злобный, расчетливый взгляд, в котором еще теплилась частичка любви. Кажется, эта частичка принадлежала только мне. Ты шарахалась от каждого громкого звука или резкого шороха. Ногти были обломаны, а пальцы загрубели.       Побледневшее лицо женщины, сидящей на кресле, обхватив руками колени, уверенный, но разбитый взгляд мужчины. Вполне осознанный, и потому пугающий.       — В общем, мы спорили допоздна. А потом пришла ты настоящая. Когда в коридоре зашумели ключи, ты отчаялась окончательно. Ты не стала убивать себя, ты наставила пистолет на меня, сказав: «Ты никогда меня не поймешь. Я пообещала, что это будет последняя моя попытка. Я не могу справиться. И ты тоже не сможешь. Возможно раньше, когда мы были другими. Доверься мне той, которая еще была сильной. Ты поймешь позже, я не надеюсь, я знаю и верю в тебя. Но я устала, прости».       Оба молчали некоторое время, лишь шумящие на улице капли да скрипящее кресло нарушали тишину.       — И я проснулся. На следующий день, словно ничего и не было. Много я тогда передумал всякого, а после и вовсе забыл. Пока не понаслучалось все это…       — Да говори уже, что это было?! Допустим, я пока не верю тебе, но я постараюсь, если я смогу сложить все сказанное тобой воедино и если я смогу принять, хотя бы частично, то, что ты мне расскажешь, я заставлю себя поверить.       — Это не одно событие. Это как спросить у тебя, когда ты решила переучиться на воспитателя. Не было такого момента. Однажды лишь случилось событие принятия решения, но к нему вели неурядицы на старой работе, тоска от ее монотонности, наблюдение за другими детьми, постепенное осознание тяги к ним и желания тратить жизнь как раз ради них. Затем ты долго решалась изменить свою жизнь, затем начала готовиться и только через три месяца ты наконец-таки возьмешься за реализацию.       — Через неделю, в следующий четверг. Встреча уже назначена.       — Тебя вызовут на работу. Заболеет твоя коллега. Тяжелый грипп, который даст осложнения и приведет к инвалидности. Полтора месяца будут искать ей замену, еще с месяц ты будешь решаться вновь. Наши планы, по-моему, не более чем инструмент шуток для жизни. И жизнь обожает черный юмор.       — Давай к делу, всегда бесят твои эти философствования, знаешь ведь.       На улице стихало, дождь прекращался, зато зазвенели голоса и крики прохожих.       — На тебя повлияли три семьи, ну или истории. Они подвели тебя к тому решению. А то решение тебя закалило и сделало бесстрашной и упорной. Наверное так будет ближе всего к правде. Твоя первая группа в целом была вполне себе нормальной, вот только один ребенок был забитым, вечно тихим мальчиком. Очень умным, но ему не повезло с семьей. В конце концов он умер от рук собственного отца. Ты тогда долго переживала, но в конце концов сумела собраться и вернулась к работе. Тогда же появился второй парень. Умный и активный, ему повезло с родителями. Они не были богатыми, но любили его. Даже в садик приводили редко. От парня прямо-таки веяло силой и здоровым весельем, он заражал тебя радостью. Ты и правда ждала встреч с ним, а когда он перешел в школу — надолго загрустила.       — Мне уже нехорошо от услышанного, хотя пока что логично.       — Третий был во многом схож с первым. Только не был тихим, зато был драчуном. В остальном такая же ублюдская семья, такая же ужасная жизнь. Он не умер, нет, но в те годы ты возвращалась, часто выжатая до предела. А потом случился кошмар. Тебя, как уже опытную и наиболее компетентную сотрудницу отправили в сложную группу. Я отговаривал, но ты решила рискнуть, зная, на что шла. Дети-инвалиды, два десятка. Умственные и физические отклонения у них часто шли в комплекте, а родители… Я был всего раз там, в твоей новой группе, видел эти побои, слышал покрикивания матерей и отцов на своих чад. Родители попадались разные, от этого было еще больнее смотреть на действительно любящих своих чад, читающих книги про воспитание, помогающих врачам с коррекцией и выбивающих для детей годы жизни и все новые и новые возможности в проживании этих жизней. Они были словно алмазы на фоне пропитых отморозков, корящих жизнь за то, что подсунула им такой «брак». При этом отморозки в принципе не думали о том, как позаботиться о детях, напротив, лишь, кажется, отыгрывались на них с такой жестокостью, словно это их неодушевленные вещи, бездушные, безмолвные. Хотя дети часто и не были способны даже стонать, но боже, даже с подушки так не колошматят, как некоторых из них. В эти годы ты и огрубела. Все еще спасая и вытаскивая буквально с того света своих воспитанников, ты обучала их чему-то новому, постоянно слегка расширяя клетку их ограничений. И все это сохранялось до первой отправки их в «семьи», откуда они возвращались хорошо если в старом, до работы с тобой, состоянии. Часто становилось только хуже.       — Неужели это меня и подкосило? Я вроде даже сейчас готовлюсь к подобному. Не помогло?       — Нет, дети тебя не сломали. А вот их родители сумели. На одной из консультаций папаша четырнадцатилетней девочки с ДЦП набросился на тебя. Охрана успела слишком поздно. Там много жести, я не хочу рассказывать сейчас. В общем, тогда ты и подняла активность. Организовала что-то вроде партии, а после и саму партию. Вашей, нет, тогда уже нашей общей целью стало продвижение закона о повышенном контроле за такими родителями. Вы хотели пересмотреть вообще систему воспитания подобных детей. Многих из них можно было провести в полноценную, или почти полноценную жизнь, а почти всех сделать способными к самостоятельной жизни.       — Звучит хорошо. В чем подвох?       — Политика. И деньги. Для существования партий нужны деньги, а если мы занимаемся делом, то очень много денег. Нашу партию присмотрела другая партия. Никто тогда не заподозрил подвоха при заключении договора о сотрудничестве. В итоге, спустя несколько лет, был принят закон об обязательной абортации детей с определенными в нем отклонениями. Это было банальной насмешкой над тем, к чему ты стремилась. Мы попытались организовать борьбу, добиться изменения закона, его пересмотра, отмены. Тогда и начались смерти. Тот, кто проводил этот закон, прикрываясь нами, был неофициальным владельцем сети клиник, повязанных на диагностике и прерывании беременности. Закон принес ему уйму денег, отказываться от них он не хотел. Там произошло еще много чего, но в итоге все завершилось гибелью примерно двух третей наших соратников, после чего мы взорвали друг друга прямо на центральной площади города. Во время одного из пикетов, который, по идее, предвещал нечто действительно ужасное.       — Что?!       — Я говорил, наши планы, наши желания не являются чем-то стабильным. Мы до конца желали лишь немного, но улучшить этот мир. Постепенные изменения этой логики, преодоление и накапливание новых и новых проблем привели к тому, что все еще желая сделать мир лучше, мы с тобой дошли до убийства сотен людей. Из-за нас был принят зверский закон. Из-за нас погибли те люди.       Вновь повисла тишина. Руки женщины дрожали, она лихорадочно перебирала сотни мыслей. Идеи и пути рождались в ее голове, но они были слишком объемными. Осознать их в такой короткий срок было невозможно, поэтому они превращались в заготовки каких-то идей, которые призраками оставались существовать где-то на границах сознания.       — Но как тогда ты оказался здесь?       — После взрыва я проснулся на день раньше. Я помнил, что сделал завтра, понимал, что произойдет сегодня и знал, что было вчера. В следующий раз я проснулся еще на день раньше, затем снова и снова. Я не молодел, не старел, помнил все увиденное ранее и постоянно просыпался днем назад. И так до рождения. Потом я просыпался, слыша крик себя новорожденного под ухом. Следил за миром, словно призрак. Я мог влиять на события, но лишь в пределах дня. Потратив все деньги, я просыпался утром с тем их количеством, что имел в этот же день в настоящей своей жизни. Раны также затягивались на утро. Я даже дошел до того, что убил человека. После моего сна он был в полном порядке и помнил лишь события из «настоящей» моей жизни. Я призрак. С телом, плотью, вполне материальный, но любые мои поступки исчезают из прожитого ранее времени без следа.       — И так ты дошел до момента нашей смерти?       — Да. Опять. И опять откат к рождению. А после я вновь проживал наши с тобой жизни.       — То есть, прервать это ты не можешь?       — У меня есть идея. Ты убила меня, и проклятье передалось мне.       — Почему проклятье? Ты же можешь изменить все.       — Как? Все, что я могу — это раз за разом проживать собственную жизнь. Я бессилен, лишь наблюдатель. А знаешь, что самое страшное? Я не понимаю, что мы сделали не так.       — То есть?! Мы устроили терракт, убили людей. Что здесь может быть неясно?       — Если взять именно последний миг, то да, я понимаю, сейчас я прекрасно осознаю всю жуть нашего поступка. Но, проживая жизнь, день за днем, я не могу выделить момент слома. Просто череда верных в плане морали действий приводит к тому кошмару.       — Как вообще можно оправдать массовое убийство?!       — А если это единственный способ спасти полтысячи младенцев-инвалидов от смерти?!       Шокированная девушка сидела в позе эмбриона, широкими от ужаса глазами смотря на собеседника. Мужчина опустил лицо в ладони, скрыв глаза, просидел так несколько мгновений, затем продолжил.       — Пойми, все наши действия так или иначе будут верны. Как думаешь, какая эта наша с тобой встреча? Сколько раз я проживал уже эту жизнь? Лика, это уже седьмая моя попытка, понимаешь? Я правда думал над всем этим, я правда пытался подправить если не все, то хотя бы что-то, но я мало того что бессилен, я еще и не понимаю, как все это можно предотвратить.       — И тем не менее ты здесь. Значит, решение у тебя есть.       — Это не решение, это скорее отказ от ответственности. Пойми, если бы не мы, не наша активность, тот треклятый закон не был бы принят. Не появились бы те фанатики «здорового потомства» с их проектом вычистки генома… Ухожу в дебри, прости. Мы заварили все это, и мы можем не делать этот шаг. Примерно сейчас, в этот миг, когда все хорошо, когда ты еще не сломана и не огрубела, мы можем не поднимать этой волны. Наверное. Я не уверен. Я ни в чем сейчас не уверен. Все, что у меня есть, это набор предчувствий и вера.       — Рассказывай. По меньшей мере, ты можешь рассказать.       — В тот день, когда ты отдала это проклятье мне, ты убила меня. И я чувствую, что если я сделаю то же самое с тобой, то оно передастся и тебе.       — Поэтому ты хочешь меня убить? Ты так устал, что готов потерять все это, по сути умереть, и это возможно только после моей смерти?       — Нет, вовсе нет. Я не настолько эгоистичен. Понимаешь, я ощущал бессмысленность, когда тратил деньги, а наутро получал их обратно. Я чувствовал, что нет смысла просто так убивать себя. Да! Да, я пробовал и это, не смотри на меня так, пока не переживешь свою жизнь хотя бы трижды! Знаешь, каково это, вновь пересматривать свои идиотские ошибки? Даже не пересматривать, проживать их вновь и вновь не в силах изменить хоть что-то… Это не трагично, это не грустно, это банально больно. Болит так, что хочется вырвать себе мозг прямо из головы, но ты не можешь. Просто потому что тут же проснешься завтра, с полным осознанием грядущих ошибок. И пониманием, как просто все было исправить.       От этого только хуже.       — Но что тогда?       — Я убью себя. И вот здесь начинается самая сложная часть. Я боюсь, что проснусь вновь вчера и буду жить прошлым днем, да, но еще больше я боюсь, что после моей смерти ты забудешь обо всем и мы с тобой опять проживем эту жизнь и вновь попадем в эту дурацкую петлю.       Девушка начала догадываться. Она убрала с дивана ноги, встала, прошлась по комнате, поглядывая на пистолет. Ее руки дрожали, но она, собравшись, попросила:       — Продолжай.       — Ты же в курсе, что я не смогу пережить твою смерть?       — Ну, ты про это говорил, но всерьез я это не воспринимала.       — Это не было позерством. Почему я говорил про предчувствия — я ощущаю, что если вся наша троица — я который говорит с тобой, ты сегодняшняя, и я который придет через полчаса, умрем, причем я должен умереть первым, все прекратится.       — Массовый суицид? К чему это? Чем это поможет миру?       — Мы предотвратим очередной геноцид, возможно, выйдет избежать раскола общества. Да, мы не сделаем лучше, но и зла никому не причиним.       — А если это спровоцирует кто-то другой?       — Это уже не наша ответственность. Да, скорее всего так и будет. И возможно он получит то же самое проклятье, а может и нет. Но наша совесть останется чиста. Если все удастся, то завтра здесь найдут два тела. Я исчезну из этого мира. Просто парный суицид по неясным причинам. Умрем лишь мы, но из-за этого выживут многие, а мир сохранится еще на какое-то время.       — У меня же были планы…       — Лишь игрушка для жизни. Я понимаю, каково тебе. Поэтому я не стану обвинять тебя ни в чем. Я даже не жду, что ты убьешь себя. Я даже не могу быть уверенным, что мой план сработает. Все, что у меня есть сейчас, это лишь чувства и вера. Можешь ли ты поверить в них? Я не смог поверить тебе в свое время, поэтому сейчас вынужден делать это с тобой. Думай. У нас есть еще пятнадцать минут. Я подожду.       Мужчина встал, подошел к окну и всмотрелся вниз. Проносящиеся мимо машины, лавирующие меж луж торопящиеся пешеходы. Серо-черный бетон, скрашенный яркими вывесками и чужеродно выглядящими чахлыми островками растительности, порождавшими лишь еще большее чувство уныния.       Лика села на подоконник рядом с ним, всмотрелась в глаза собеседника, и тут же — куда-то вдаль, внутрь них. Мужчина был не против, лишь посмотрел на нее в ответ.       Шли минуты, растягивающиеся, казалось, на целые часы.Женщина не задавала новых вопросов. Все сказанное ее удовлетворило, она получила достаточно информации и теперь пыталась ее собрать воедино, чтобы принять решение.       Когда оставалось пять минут, она уверенно встала, подняла пистолет и протянула его мужчине.       — Ты первый, значит. Давай.       — Ты уверена?       — Нет. Ты ведь тоже. Но я вижу, что это ты. И вижу, что в той пробке стоит твоя машина, а за рулем ее также ты. А еще вижу седину в твоих волосах, морщины под глазами и пустоту вперемешку с болью во взгляде. Скажи только, все остальные твои попытки ведь не удались, так? Сколько их было?       — Не счесть. Каждый день я пытаюсь достучаться до тебя уже четыре своих жизни. Когда ты моложе, ты слишком жизнерадостна и у тебя слишком много планов, ты во многом наивна и самоуверенна. Когда старше — просто перестаешь мне верить. Тебя уже обтесала жизнь и ты огрубела к аномальным явлениям, разочаровалась в них, слушая подобное от больных людей каждый день. Сейчас последний день твоей нормальной жизни в период твоей относительной молодости. И почему-то именно сегодня, только сегодня, у меня удается до тебя достучаться.       — Расписку-обязательство оставлять?       — Нет, потому что я не смогу проверить.       Они осторожно улыбнулись, после чего мужчина взял пистолет, направил его в свою макушку, с грустью произнес:       — Возможно, в другой вселенной, милая, у нас все выйдет лучше.       — Это будем уже не мы. Наша история завершается здесь. Ты правда веришь в меня?       — Да. И никогда не сомневался.       Где-то на середине хлопка от выстрела мысли мужчины оборвались вместе с его жизнью.