Cross my heart

Этот новый мальчик молчит, смотрит на всех снизу вверх и горбится совершенно неприлично. И повязка эта странная, прячущая один глаз. Дилюк смотрит на него с недоумением и раздражением: папа уделяет этому потеряшке все больше времени, и это ужасно обидно. Они собирались в Мондштадт на днях, но теперь поездка перенеслась. А мальчишка словно не обращает внимания на папину заботу. И вообще больше похож на подобранного лисенка. Дилюк ничего не говорит папе, не высказывает недовольства: он уже почти взрослый, он не будет жаловаться по мелочам. Не будет канючить, что хочет поиграть с Джинн. Он сбегает в виноградники, дышит влажным зимним воздухом, гоняет ледяных слаймов и учится махать деревянным мечом. Мальчишку он просто игнорирует. Папа, конечно, просил быть с ним добрым и вежливым, ну так Дилюк и не грубит. Просто присутствие чужака раздражает, как попавший в ботинок камешек. Пока Эльзер не выдает ему бутылку вина нового урожая, попросив отнести папе. Дилюк прижимает ее к груди и мчится вприпрыжку, воодушевленный важным поручением — и налетает на выступившего из-за угла винокурни чужака. Бутылка выскальзывает из рук, звенит стекло, и вино растекается по плитам двора. — Ну почему ты все портишь! — срывается Дилюк. Сжимает кулаки, грозно наступает на мальчишку. Тот вздрагивает, пятится, упирается лопатками в стену. У него дрожат губы. — Прости, — выдыхает-всхлипывает он, — я не хотел… Из единственного видимого глаза начинают течь слезы, мальчишка всхлипывает, но не отводит взгляда. Полного страха. Потерянного. Обреченного? Дилюк замирает, потрясенный этой бесстыдной слабостью. Потом разворачивается и убегает. Ночью он смотрит в потолок и думает. Представляет себя потерявшимся в чужом краю, не знающим, куда идти. Оказавшимся в чужом доме, с чужими людьми. Как бы он себя чувствовал?.. Он начинает понимать, почему папа так мягок с этим новым мальчиком, почему уделяет столько внимания. Это ведь чудовищно страшно и одиноко, быть таким потерявшимся ребенком. Дилюк твердо решает, что с этим нужно что-то сделать. И засыпает. Утром он ловит за руку мальчика, не давая тому возможности спрятаться где-то в уголке дома. Заявляет решительно: — Мы найдем твоих родителей. Не бойся. Губы мальчишки снова начинают дрожать, и Дилюк теряется. В этот-то раз что он не так сказал? — Он меня бросил, — тихо отвечают на его замешательство. Дилюк крепче сжимает его руку. Сердце колотится от ужаса и гнева. — Значит, и он тебе не нужен, — говорит резко и зло. — Папа замечательный. Тебе будет хорошо с нами, обещаю! Как тебя зовут? — Кэйа, — чуть слышно отвечает мальчик. И чуть заметно робко улыбается. Метка Дилюка появляется незадолго после посвящения того в рыцари. Первой замечает Джинн, в очередной раз хлопнув друга, пытающегося расчесать запястье, по плечу: — Тебя что, пчела укусила? Лучше не трогай, чтобы хуже не было. Перехватывает руку, переворачивая ее тыльной стороной — и охает. Улыбается Дилюку и смеется, увидев его расширившиеся от удивления глаза. Кэйа смеется еще громче, уткнувшись брату в плечо и сочувственно похлопывая по спине: — Твоя родственная душа или растяпа, или редкая мямля! А, возможно, одновременно! Дилюк пихает его локтем в бок, улыбаясь в ответ. Задумчиво смотрит на надпись. Почему-то ее существование вовсе не радует. Все считают такое указание на существование родственной души большой удачей и благословением архонтов. Дилюк не видит ничего радостного в перспективе ждать человека, от которого услышит заветную — глупую! — фразу. Не лучше было бы, имей люди возможность выбирать самостоятельно? Мало кто разделяет его убеждения. Из знакомых разве что Кэйа. Он начинает носить широкий браслет к лету, когда Дилюк уже смирился с собственной меткой. На расспросы брат только хмурится и отмахивается, но Дилюк не отступает. Чувствует: что-то не так. Наконец, когда они сидят рядом на обрыве, свесив ноги и глядя на винокурню, Дилюку удается взглянуть на надпись. В груди разгорается знакомый гнев. — Что за бред! — возмущается он. — Кто бы она ни была, как она может быть твоей родственной душой? Она ни капельки тебя не заслуживает! Кэйа робко улыбается, и напряжение уходит из его глаз. Он приваливается плечом к плечу Дилюка и с улыбкой отвечает: — Не очень-то она мне и нужна. По-моему, метки — сущий бред. И пришло же архонтам в голову? Он смотрит на виднеющуюся между облаков Селестию, и лицо его, вопреки улыбке, печально. Дилюк решает не гадать, отчего, и просто обнимает брата, притягивая к себе. Он точно знает: Кэйа отличный, и вовсе ничего не портит. Совсем наоборот. — Ты и правда все портишь, — говорят его губы через год. Кэйа сжимает в ладони Глаз Бога, рукав его мундира прогорел насквозь, и полы тлеют. Он смотрит потеряно и испуганно, но Дилюк больше не чувствует ни капли сочувствия к лжецу. В груди надсадно ноет, но гнев надежно глушит боль. — Прости, — шепчет Кэйа, и от этого слова злость захлестывает с головой. Дилюк вонзает меч в стену в ладони от головы уже_не_брата, рявкает: — Убирайся! Никогда не смей здесь появляться! Кэйа дергается, сильнее, чем от ожога, чем от прошедшего так близко лезвия. Сильнее сжимает пальцы на Глазе Бога, смотрит на него так, словно не понимает, что это и откуда оно в его ладони. Нетвердо отступает к двери, не оборачиваясь к Дилюку спиной. Стук закрывающейся двери словно обрубает прошлое. Дилюк бессильно опускается на колени, закрывает лицо ладонями. Запястье чешется. Дилюк не собирается его прощать, примерно ближайшую вечность. Кэйа больше ни разу не извиняется. Шутит, ловит на слове, неизменно садится за барную стойку, когда к ней встает Дилюк. Изредка говорит что-то о новом вине, дегустируя его так, как когда-то учил папа. Не говорит о серьезном — разве что один раз, после боя у главных ворот. Единственный раз, когда на его губах нет этой широкой, насквозь фальшивой улыбки. Кэйа цепляется за прошлое, оно смотрит на Дилюка из его обмолвок и едких шуток, из редких не наигранных, мечтательных улыбок. Тоской в случайно пойманных взглядах. Дилюк злится на его лицемерие: и прошлое, и нынешнее. Сжимает зубы, когда Кэйа проходится по его любви к одиночной работе — будто тот сам не лезет в любой бой, бросив за спиной отряд. Рыцари тихо перешептываются: капитан развлекается, его веселит опасность. Дилюк видит, что Кэйа топит себя в опасности, как в вине. Он не собирается его прощать. Просто однажды, когда таверна уже опустела, с громким стуком ставит чистый стакан на стойку рядом с бокалом Кэйи, плещет в него вино и говорит: — Ничего никогда не будет, как раньше. Решительно выпивает и добавляет, не глядя на Кэйю: — Но если ты перестанешь мне лгать, может, получится как-то иначе. Кэйа не отвечает, и Дилюк всё-таки смотрит на него — и словно вновь видит растерянного и настороженного мальчишку. Вздыхает и накрывает скрытое браслетом запястье. Кэйа вздрагивает, робко улыбается. — Я больше не лгал. Тебе — нет. Они лежат рядом на той же поляне близ обрыва, щурятся от лучей заходящего солнца. Мечи воткнуты в землю рядом, где-то в нескольких сотнях метров — выжженная трава, заледеневшие цветы и то, что осталось от лагеря мага Бездны. — Дилюк, — зовет Кэйа. Его рука поднята к небу, и он рассматривает надпись на запястье. — Ты помнишь наш первый разговор? Когда меня только привел мастер Крепус? Дилюк хмурится, качает головой: — Спросил тоже. Двенадцать лет прошло. К чему тебе? — Просто подумал, вдруг это… — он махнул рукой, — может быть о нас? Так ведь бывает, что родственные души растут вместе. Дилюк тянется, ловит его руку, пряча под пальцами надпись. — Тебе не все равно? — спрашивает хмуро. — Шпион Каэнри’Ах, разве тебе не плевать на мнения богов? Кэйа дергается, поворачивает голову, глядя в глаза Дилюка. Улыбается широко. — Любишь же ты бить по больному! — и тут же бодает лбом в плечо. — Ты прав. Мне все равно.