Да что романтичного в птичках?

А Соловей любит за птицами наблюдать. Как будто сам — не птица. Соловей может часами у окна сидеть. Однажды даже на дерево залез. Сидел там целый день, пока его по всей библиотеке искали. — Соловей! — орёт Саша. Как только этот придурок смог забраться на высоту пяти метров? — Артур, мать твою! Слезай, тебя уже все обыскались! Парень в ответ смеётся да указательный палец к губам прикладывает. Есть что-то такое в этом светловолосом. Словно нитями своими привязал Алиновского к себе, а отпускать — не хочет. Вертит, кружит теперь этим камнем ожившим, как хочет, причем так искусно, что Саша сначала даже не понял, что так слепо Артуру подчиняется. А Соловей ничего. Соловей сидит на ветке да ножками машет. Алиновский вздыхает себе под нос, но сдавать друга не собирается, и пытается утешить себя тем, что Соловью тоже отдых нужен. Правда, отдыхает тот уже две недели, но это ничего. И не сдал ведь тогда. Никогда не сдавал. Артур и сам не понимает, почему Шура к нему так относится. Ни с кем другим так не общается — конечно, Соловей заметил — и смотрит как-то по-другому. Словно не на друга совсем. А парень только рад, не знает ведь, что на душе у Саши кошки скребут, а в животе при взгляде на Артура бабочки летают. Только не те красивые и с блестящей пыльцой. Там вообще, похоже, одна бабочка. С иглами вместо крыльев и ей там тесно. Настолько тесно, что Алиновский готов сам себе брюхо вспороть, лишь бы не чувствовать этой боли. А как не чувствовать, когда на Соловья всё время смотреть хочется? Что же это, новый вид мазохизма? А Артура только к небу и тянет. Домой. Только кто сказал, что небо безопасно? Вот и сейчас он на крышу девятиэтажки забрался. А Саша хвостиком. Потому что нити, сука, крепкие, никак не разорвать. Ветер дует сильный, заставляя белую челку Алиновского залетать в рот и в глаза. Соловей с Шуры смеётся, а сам на его фоне выглядит, как чертова модель с этими развевающимися золотистыми волосами. — Надеюсь, ты не прыгать собрался, — полу-обиженно говорит Саша, руки на груди складывая. Ответом ему — хихиканье. — В небе, как синичка, — всё ещё посмеивается, разводит руки, как крылья. — Ага, отлично, — Алиновский дуется. — Да что романтичного в птичках? — Ничего ты не понимаешь, Шура, — подходит к другу, убирает с нахмуренного лица светлые прядки, большим пальцем по скуле проводит. Любуется. Саша смотрит на Соловья ошалело, выпучив глаза. Артур кладет ладонь на щеку Шуре, голову свою наклоняет, рассматривает. Алиновский не двигается, почти не дышит. Светловолосый, заметив это, тихо смеётся. Саша краснеет, хоть и пытается скрыть смущение. — Смешной ты, Шура, — наклоняется к лицу парня, выдыхает в губы: — За это я тебя и люблю. Целует. Так нежно, так тихо. Не глубоко — всё же не хочет Сашу напугать. Так, лишь легкое прикосновение на губах оставляет. Отстраняется, смотрит на Алиновского с ожиданием. Тот лишь губы размыкает, шепчет что-то еле слышно, а в следующую секунду обхватывает руками шею Соловья да целует его. В нос, в щеки, в губы. Кто бы знал, что этот каменный мальчик на такие нежности способен? — Так что же романтичного в птичках? — с хитрой улыбочкой, будто на экзамене, спрашивает Артур. Шура отвечает ему поцелуем.