Полевые сражения

Протяжный стон раздался в медовой тишине вечера. Сидящая на стоге сена безо всякого присмотра курица недовольно вскинула клюв, оглядевшись. Что-то происходило посреди этого бедлама — вокруг все было вверх дном, даже поилки для скота и те перевернули. На покосившихся воротах покачивалось тело. Мертвое. Босые бледные ноги не доставали до земли. А в деревенском домике (стол, шкаф, кровать да окно — да, настоящее захолустье!) звучал какой-то стук, ощущалось движение. Пожалуй, самое живое из всех возможных. Два человека сплелись на деревянной лежанке, небрежно откинув старенький матрас в сторону. Некто в белом, сидя очень прямо, занял длинными вытянутыми вперед ногами чуть ли не половину комнаты. Он придерживал человека в черном на своих коленях, импульсивно сжимая изящные пальцы на обтянутых тканью ягодицах. Их одежды на удивление оставались в подобающем состоянии и выдавали благородное происхождение. Белая лента на лбу сидящего господина, казалось, оттеняла его строгую красоту и холодность взгляда. Он не отрываясь смотрел на того, кто возвышался над ним, дерзко раздвинув бедра. Стройный и румяный, этот человек в чем-то был полной противоположностью своего любовника. Он двигался в такт ритму бурлящей в нем силой юности крови и хватал губами воздух, а взгляд его был затуманен, точно у пойманной рыбы. Это он не мог сдержать стоны, как бы его ни просили, и носил кроваво-красную рубаху на голое тело — вызывающую жгучее желание сорвать поскорее черную неброскую ткань верхних одежд, просто чтобы полюбоваться этим великолепием. Лента у него тоже была — красная, обычно он подвязывал ею волосы. Но сейчас она находилась в столь неподобающем месте, что любой, кто увидел бы подобное распутство, немедленно напомнил бы цветом своего лица о его нижних одеждах. По какой-то причине сейчас этот человек замедлил темп, он молчал, медленно покачиваясь, дразня. Простое подобие кровати, кое-как собранное из досок, не было приставлено к стене, и потому громко выстукивало их общий ритм, мешая сосредоточиться как следует. Человек в белом нахмурился, точно ему не понравилась подобная перемена, и с силой дернул партнера на себя собственными руками, одновременно с этим впечатывая поцелуй в обнаженную манящую шею. — Эй, Лань Чжань, — недовольно окликнул второй. — Мы ведь договорились, без синяков и следов. Больше я не стану оправдываться перед Цзян Чэном, будешь объяснять ему их происхождение самолично. Тот, кого назвали Лань Чжань, словно нехотя отстранился, продолжая смотреть на покрасневший овал засоса. Будто в отместку, он вновь сжал чужие бедра и буквально насадил на себя. Вэй Ин, а это был именно он, резко выдохнул от неожиданности и беспомощно схватился за плечи Лань Чжаня, начиная жарко и бессвязно болтать ему на ухо: — И какой толк мне быть сверху, если у меня нет никакого контроля? — Голос потрескивал, точно занимающийся костер. — Ты так безжалостен ко мне, Лань Чжань. Только работы больше, никаких тебе плюсов, — пожаловался он. — Мгм, — ни на что конкретно не отвечая, выдал Лань Ванцзи, ускоряя темп. Его ладони надежно прижимали к его коленям Вэй Усяня, член которого, мастерски повязанный алой лентой для волос, стойко и напряженно болтался между ними, поблескивая от обильно стекающей смазки. Лань Ванцзи, на миг освободив ради этого руку, решительно потянул за кончик алой ленты, затягивая ее туже. Реакция не заставила себя ждать: Вэй Усянь издал еще один невообразимый стон, даже громче прежнего. Они трахались в перерывах между сражениями и походами вот уже несколько месяцев, пользуясь тем, что отряд клана Гусу Лань остался вместе с поспешно набранной новоиспеченным главой армией клана Юньмэн Цзян — после того, как они наткнулись на Вэй Ина, вернувшегося с того света другим человеком. Стычки происходили согласно четкому плану атаки. А вот между ними — каждую свободную для этого минуту. Лань Ванцзи никак не желал отступать, твердил свои занудные предостережения по поводу пути тьмы. А Вэй Ин — не желал ему сдаваться. Они ругались на поле битвы, ругались в походном медпункте, ругались у разрытых Вэй Ином могил. Прерывались их баталии теперь в основном приемами пищи и... сексом. Просто однажды они так увлеклись, что набросились друг на друга как полоумные. Вэй Усянь тогда подумал, что Лань Ванцзи просто решил его придушить, раз мечом не выходит. Он от души отбивался и даже не понял, когда захотелось рассмеяться, громко, в голос. Он лежал под противником на свежей траве, хохоча во все горло так, что на глаза выступили слезы. День клонился к ночи, удлиняя тени и взгляды. У Лань Чжаня скосилась налобная лента. Вэй Ин думал о том, как же хорошо. Они дрались будто насмерть, а он чувствовал себя безраздельно, полностью счастливым, пожалуй, впервые после тех трех месяцев. Его язык облизнул нижнюю губу. Зелень под ними смялась, покалывая острыми травинками спину. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто никогда раньше его не видел. Он дрожал, когда целовал Вэй Ина. Охватившее Вэй Усяня нервное возбуждение точно отняло ноги, лишило мыслей, заставило тереться об узорные ножны Бичэня, потом — вбиваться в чужую руку. Тогда он поцеловался впервые, и впервые был с кем-то вот так. И это было… — Невыносимо. Ты невыносимый человек, Вэй Ин, — обреченно проговорил Лань Ванцзи, при этом всем своим существом ловя малейшие изменения в его облике и жестах. В деревенском домике на опушке все было залито золотом вечернего солнца, но ночная прохлада уже начала потихоньку прокрадываться от стен к разгоряченным телам. Только что Вэй Усянь попросил заполнить его изнутри. Четко и вслух, бесстыдно, как обычно. Это было сразу после того, как Лань Ванцзи ни с того, ни с сего начал прерванный еще в лагере диалог: — Пообещай мне. Он жадно всматривался в покрытое испариной точеное лицо и обхватывал талию Вэй Усяня длинными рукавами, будто желая прижать его поближе к себе, но так, чтобы толстый, чуть искривленный кверху член не выскользнул из его горячего нутра. — Чего желает... второй молодой господин Лань? — Вэй Усянь слегка запыхался, его речь была спутана так же, как мысли. Когда Лань Ванцзи ничего не ответил, между ними будто пробежал едва заметный холодок. Вэй Усянь криво ухмыльнулся и проговорил совсем иным тоном: — Ах, верно, «путь тьмы вредит телу и душе», не так ли? Казалось, ему вдруг стало скучно, и он вот-вот поднимется и просто уйдет. Даже руки, закинутые за шею Лань Ванцзи и скрещенные на запястьях, теперь лежали не любовно, а небрежно. — Зачем спрашиваешь, если знаешь? — не сбавляя напора, парировал Лань Чжань. — Тот же вопрос. — Каким-то чудом они держали этот безумный темп, и при этом казались заклятыми врагами: с хищным блеском в глазах, с слишком цепкой хваткой, с желанием впиться зубами в чужую глотку. — Вэй Ин! — от избытка эмоций Лань Ванцзи на секунду потерял контроль над силой, с которой обнимал его, и тут же послышался хруст. Помертвевший Ванцзи мигом разжал ладони, что позволило Вэй Ину принять более удобное положение и с удвоенным рвением возобновить бесцеремонно прерванные телодвижения. Он досадливо втянул в себя воздух, а вслух сказал: — Ай-ай-ай, Ханьгуан-цзюнь, ты это слышал? Тебя совсем не заботят мои бедные кости. Увидев надломанную подвеску, крепившуюся к поясу, Лань Ванцзи посмотрел с укоризной в смеющиеся над ним глаза. Как жаль — Вэй Ину нравилась эта подвеска. Хотя Лань Ванцзи боялся навредить ему совсем иначе. Иногда даже у горных вершин не хватает выдержки, что говорить о людях? Тем более, о людях вроде них. — Не меняй тему, — потребовал Ванцзи, отходя от минутного испуга. Вэй Ин послушно продолжил: — Но ты говоришь мне это днем и ночью, неужели самому не надоело? — он слегка оттаял, перебирая пальцами пряди черных волос, сплетающиеся с двумя концами белой ленты. — Никогда не поздно вернуться на правильный путь, — одними губами прошептал Лань Ванцзи. — Да разве тебе говорить мне о «правильном пути», Ванцзи-сюн? — сверху вниз Вэй Усянь казался еще надменнее и безжалостнее, чем обычно. Улыбка, захватившая его лицо подобно пугающей маске, напоминала о погребальных куклах с рисованными пухлыми губами и пятнами румянца на круглых щеках. Он всегда использовал это как аргумент, и что еще страшнее, был абсолютно прав — разве не Лань Ванцзи изнасиловал члена клана Юньмэн Цзян у свежего окопа? Кто тогда распустил сильные, бескомпромиссные руки и неуемный язык? Кто вторгся в задний дворик своего товарища, кто тонкими длинными пальцами сорвал его хризантему? И кто из них двоих более испорченный, более опасный? Кто — зло, а кто — на истинном пути? «Ты испортил меня, а не темный путь, — порой шептал Вэй Ин, горячо, прямо в ухо, играючи, — это все твоя вина, твоя тьма». Лань Ванцзи слышал этот голос в кошмарах. Как хорошо, что никто не знал о том, что происходило между ними, и некому было их осудить. Все считали Ханьгуан-цзюня и Ушансе-цзуня чуть ли не заклятыми врагами. Как хорошо и как горько. Свет и тьма, холодные небеса и земля в разрытых могилах. Небо и земля поменялись местами, теперь повсюду был хаос — война, как-никак. Хаос царил и в сердце и разуме Ванцзи. Хаос, имя которому — Вэй Ин. Их дыхание стало громче любого урагана, когда песок и воздух смешиваются в единый разрушительный смерч. Вэй Усянь застонал, точно вот-вот испустит дух, и Лань Ванцзи крепче прижал его к себе, чтобы не дать ему покинуть свое тело и вознестись раньше срока. Одежда Вэй Усяня словно была создана для подобных скачек: алым треугольником выглядывал из-под неброской верхней ткани яркий нижний подол, словно приглашая устроиться между сильных длинных ног, намекая, что скрытое под лаконичностью черного стоит любых желаний. Вэй Усянь любил притворяться, что ему мало контроля, и жаловаться, что его беспощадно имеют, и требовать быть нежнее, яростно подаваясь навстречу, и делать вид, что не понимает намеков на смену ролей («если ты хочешь...», «мне и без того, чтобы делать всю работу, не сладко!»), но если у кого-то и был контроль... — Лань Чжань… — прошептал Вэй Усянь, больно вцепившись в его плечи. — Позволь мне… я уже… Ему нужно было лишь потянуть за другой конец ленты, чтобы это закончилось. Однако оба медлили с решением: Вэй Ин позволил решать Лань Чжаню, а тот не желал заканчивать. Необычная система узлов — сложный, но действенный способ заставить Вэй Усяня умолять. Лань Ванцзи не спрашивал, зачем — извращенная логика ненасытного Ушансе-цзуня. Никто не мог его укротить, никто никогда не услышит от него ни слова мольбы, не так ли? Никто, кроме Ханьгуан-цзюня. От этих мыслей впору было потерять голову, но Лань Ванцзи не мог — сейчас он думал за двоих. Об удовольствии Вэй Ина. О губах Вэй Ина. О плечах Вэй Ина. Об изобретательности Вэй Ина, его неукротимом разуме. О том, что с ним даже невообразимое возможно. Что Вэй Ин — это самое невообразимое для него, и он случился, как вспышка молнии в разгаре грозы, неминуемо, но при этом внезапно до дрожи. И разумеется, все закончилось. Рано или поздно это всегда заканчивалось. Они достигали сияющего пика, вдвоем или поодиночке. Обычно Лань Ванцзи нравилось впиваться поцелуем в его губы, чтобы забрать себе стоны, отдавая энергию ян так бездумно. Обмен, который никогда не был равноценным, но лишь его он мог себе позволить. От этого кожа Вэй Ина горела, и янский корень наполнялся силой — а обычно Ушансе-цзунь был не намного теплее своих покойников. И на какой-то миг Лань Ванцзи позволял себе представить, что вытравил эту заразу из его тела, что та не вернется. Что теперь будут только они и гулко бьющиеся сердца между ними. Потом он выныривал из этого сладкого дурмана, собирался с мыслями, пока Вэй Усянь ухмылялся и говорил какую-нибудь глупость или пошлость, они приводили себя в порядок и какое-то время не встречались нигде, кроме полей сражений да занудных советов. В юности, когда Вэй Усянь три месяца провел в Гусу, переворачивая вверх дном и его, они тоже постоянно ссорились. Иногда Вэй Усянь с сожалением думал о том, что они могли бы заниматься этим еще тогда, не тратя времени зря, вместо того, чтобы раздражать друг друга и мстить за глупые обиды. Иногда он радовался, что этого не случилось. Прошло немало лет, но раздражать и раздражаться было по-прежнему приятно. Это напоминало о днях, когда все было просто и понятно. Когда они не были Ханьгуан-цзюнем и Ушансе-цзунем — только Вэй Ином и Лань Чжанем, не более. И потому Вэй Усянь, все еще не выпуская его из себя, глядя прямо в глаза, напоказ выгибая спину, игриво попросил: — Ханьгуан-цзюнь. Поцелуй меня на прощание. Лань Ванцзи не мог разговаривать с ним сейчас, на грани между реальностью и видениями. Непроизвольно сжав алую ленту в кулаке, он спохватился, аккуратно положил ее рядом и мягко отстранился. Вэй Усянь принял его молчание за отказ, встал и запахнул одежды, скривив губы. Прежде чем позволить словам вырваться наружу, Лань Ванцзи нужна была минутка. Ему не хватало дыхания не то что на поцелуи — на простой ответ. Но когда Вэй Усянь отвернулся, завязывая верхний халат, он запоздало понял: — На прощание? Пальцы Вэй Усяня путались в переплетении пояса, но голос звучал ровно и как-то надменно. Будто они только что обсуждали грядущий бой, а не воевали на природе. И опять не сошлись мнениями при обсуждении. — Цзян Чэн хочет уйти дальше на восток, помочь кланам... кажется, там сейчас клан Сун и еще кто-то из небольших? В любом случае, им не выстоять против вассалов Цишань Вэнь в одиночку. Лань Ванцзи почувствовал себя глупо, по-прежнему без сил сидя на покосившейся скрипучей кровати, почти не прикрывшись. Но если подняться на ноги, Вэй Усяню придется отступить на шаг или два, чтобы ему нашлось место в небольшой комнатушке. Этого Лань Ванцзи не хочется. — Я отправлюсь с вами, помощь не помешает, — после небольшой паузы произнес он. Но Вэй Усянь отмахивается, небрежно взмахнув рукавом с огненными узорами: — Не стоит. Скоро сюда прибудет Цзэу-цзюнь. Тебе стоит дождаться его. Молчание между ними еще острее после того оглушающего гула, который устроили сбивающиеся с ритма сердца. Когда Вэй Усянь не смотрит на Лань Ванцзи, изучая скудную обстановку вокруг, будто в ней и впрямь есть что-то интересное... Нужно остановить это. Нужно прекратить это. Нужно что-то сделать, сказать... — Не... — но Лань Ванцзи не знает, что сказать или сделать. В полной тишине, нарушаемой лишь кудахтаньем кур во дворе, где-то там, снаружи, где есть свет и жизнь, Вэй Усянь спросил: — А чего ты хотел? — То ли с удивлением, то ли с надрывом. Но уж точно с вызовом. — Мы… не… — прозвучало тихо. Красивые руки Лань Ванцзи, с детства не расстающегося со струнами циня, сжали ткань. Немного помятую и до этого — невообразимо для члена клана Лань. Даже на полях сражений Лани выглядели настолько идеально, насколько это возможно — с ровными белыми лентами на лбах, с прямыми как скала послушания спинами, со смертоносным оружием в тех же изящных руках… Невообразимо прекрасные, несущие смерть в длинных пальцах, больших ладонях. — Думаешь, нам стоит продолжать... это? — Вэй Усянь всплеснул рукавом, как бы демонстрируя покосившуюся хижину. А может, себя — с покусанными губами и мятой лентой в волосах. Или все и сразу — с безразлично застывшим в столь неподходящей для себя обстановке и компании Лань Ванцзи вдобавок. Наверное, как-то так выглядел второй молодой господин Лань, когда ему докладывают о… допустим, сельскохозяйственных работах. Или о семейных дрязгах в каком-нибудь далеком и неизвестном ему клане. Да и в известном тоже. А может, когда он слышит о Вэй Усяне, его лицо принимает такое же безучастное выражение? Вэй Усянь не знает и не желает об этом знать. Он хотел лишь уйти и по возможности не возвращаться. Но он не уверен, что это в его силах. Поэтому любой проблеск такой возможности следует затушить на корню. Наверное, поэтому Лань Ванцзи наконец приоткрыл рот, вновь сомкнул губы, а затем выдал почти осмысленную фразу: — Не надо. Не говори так. Пожалуйста. Что-то проскользнуло в светлом медвяном взгляде, что так напоминает о солнце в сезон Белых рос. Когда лучи становятся будто бы осязаемыми, густыми, ласкают лицо не в пример стынущему постепенно воздуху. И с каждым днем становится холоднее и спокойнее, кровь затихает, готовясь впасть в зимнюю спячку, словно какой-нибудь яогуай. Вот как Вэй Усянь видел Лань Ванцзи. Или себя рядом с ним. И это было больно. Нечестно. Неправильно. Вэй Усянь никогда не был ни с кем близок так, как с ним. Цзян Чэн был ему шиди. Цзян Яньли вырастила его как родного брата. У него были родители когда-то, но он мало что помнил. Цзян Фэнмянь был его учителем и наставником. Но все это — не Лань Чжань… И теперь Вэй Усянь не знал, как с этим быть. Он устало спросил как есть, даже слишком прямо: — Ты хочешь быть изгнанным из клана за пособничество отступнику, приверженность темному пути или за распутство? И как найти на это слова? Лань Ванцзи закрыл глаза, его ресницы подрагивали от волнения, поднявшегося в груди. Вэй Усянь невольно подался вперед — столь резкая перемена от ледяного спокойствия до тщетно подавляемого шторма могла испугать кого угодно. Наконец Лань Ванцзи нашел, что возразить: — Из клана Лань не выгоняют за распутство. Это не было неправдой. Просто Лань Ванцзи никогда о таком не слышал. Заклинатели клана Гусу Лань всегда были образцом благородства и чести. Если молодому господину или госпоже из клана Лань хотелось вступить в брак, они уведомляли об этом родных, затем старейшин и главу клана, либо того, кто его заменяет. И если возражений не было, играли свадьбу. На веку Лань Ванцзи только однажды кандидатура супруга не пришлась кому-то в этой иерархии по вкусу. Однако союз все равно был заключен — жених просто перешел в клан Лань, и вопросы к его семейству перестали его касаться. Но в их случае... — Разве у вас нет правила? — удивился Вэй Усянь. — Что-то про «запрещено распутничать», верно? Я столько бумаги исписал тогда, что уж точно не мог не запомнить, да и ты там был и знаешь, что я… — Вдруг он осекся, посерьезнев: — И правило про отступничество от истинного пути есть, не так ли? Лань Ванцзи не сказал «мгм», как обычно, не стал даже кивать. Просто смотрел на Вэй Усяня снизу вверх, почти не моргая. Его трудночитаемое лицо вновь превратилось в заиндевевшую маску. — Не переживай так, — с деланной беспечностью посоветовал Вэй Усянь, облокотившись о рассохшийся шкаф. В этой позе его стройная фигура казалась издевательски манящей — с тонкой талией, которую хочется обнять одной рукой, прижать к себе; с правильным перевернутым треугольником развитых плеч, прямой тренированной грудью под слоями тканей; с пышным подолом, скрывающим самое волнующее от посторонних глаз. Лань Ванцзи нравилось окидывать его взглядом. Раньше Вэй Усянь считал, что это оценивающие, осуждающие взгляды. Цзян Чэн говорил, что Лань Ванцзи смотрит на него не так, как на других — так сильно Вэй Усянь с его ужасными манерами, назойливостью и всяким отсутствием такта выводит его из себя, что остается лишь обжигать одним взглядом и отводить глаза, чтобы не портить себе день одним только видом такого безобразия. Теперь Вэй Усяню казалось, что он знает — это неправда. Лань Ванцзи всегда был предельно учтив и держал себя в руках, но смотрел на него так… Будто они одни в комнате. Будто он его ненавидит. Будто сейчас он схватит его за шею и задушит. Будто сейчас он поцелует его до саднящей боли в легких. Будто только этого он и хочет. Будто от этого чувства невозможно избавиться. — «Не переживать»? — передразнил его Лань Ванцзи, насмешливо изогнув бровь. Он ведь не станет драться, хотя бы сейчас, промелькнуло в голове у Вэй Усяня. Он затараторил: — Да, о чем тебе переживать? Рано или поздно заботливый дядюшка найдет тебе хорошую невесту. И никто не... Лань Ванцзи все-таки поднялся на ноги. Он был совсем немного выше Вэй Усяня, и когда они стояли рядом, разница и вовсе была несущественна. Но в тот момент Вэй Усяню захотелось стать меньше и незаметнее, потому что он не стал отступать, чтобы освободить ему место. Захотел встать — пусть ютится где был. Может забраться на кровать с ногами, если так хочется постоять. Может взлететь на крышу через дыру в плесневелой соломе. Может пойти хоть в пекло. Вэй Усянь не отстранился, только сложил руки на груди, отворачиваясь упрямо. Фантазия сыграла против него самого — он мигом представил себе счастливую свадьбу Лань Чжаня, которого уже однажды видел в красных одеждах с луком наперевес. Дорисовать к нему в цепкой памяти безликую фигуру за вуалью труда не составило. Вот они отбивают поклоны в храме предков перед довольным Лань Цижэнем и улыбающимся Цзэу-цзюнем. Вот они едят постную гусуланьскую пищу на пиршестве, достойном второго молодого господина Ланя и его супруги. Вот они степенно, взявшись за руки, идут в свою спальню, украшенную лентами, благоприятными для успешного зачатия наследника талисманами и пожеланиями долгого союза молодым... — И ты… неужели ты забудешь меня? Непременно забудешь, — вырвалось у него с горечью. — Вэй Ин. — Будешь так же целовать кого-то другого? И не вспомнишь об этом недостойном? — Вэй Ин, — попытался воззвать к нему Лань Ванцзи, но Вэй Усяня уже было не остановить. Он поднял взгляд на Лань Ванцзи и зло выплюнул: — Не вспомнишь о том, как я тебя касался? Или, может, как касался меня ты? Каково сжимать эти... бедра? — Тугие и сильные, подумал Вэй Усянь. Будут ли такие у госпожи Лань? Ха, едва ли! Если только она не была искусной наездницей лет с десяти. — Не вспомнишь, каково внутри меня, а? — Горячо и тесно до дрожи, знал он. Интересно, это отличается — если быть с женщиной, не с мужчиной? — И как… Договорить он не успел, а ведь хотел сказать такую гадость! Например, про то, как он кончал на белые одежды, и как Лань Ванцзи с порозовевшими ушами попросил научить его стирать, а Вэй Усянь послал к нему свою шицзе. Стирать второй молодой господин Лань научился, но был так сердит, что Вэй Усянь не сдержался и подкараулил его прямо в палатке. Это было очень опрометчиво и приятно. Или про то, как где-то под Юньпинем Вэй Усянь пригласил Ванцзи кататься на лодке меж отцветших лотосов. Все решили, что Ушансе-цзунь ополоумел — на носу была битва, лазутчиков то и дело ловили в лесах, и уходить далеко от стойбища было попросту неразумно. Наверное, поэтому Ханьгуан-цзюнь согласился сопровождать безумца — чтобы Вэй Усяня не пришлось собирать по кусочкам. Это было в начале Низвержения Солнца. Тогда они вернулись с водной прогулки в сопровождении целого отряда речных гулей. Не удивительно, что Вэй Усянь выглядел донельзя довольным, потревожив покой стольких мертвецов. Обрадовались и его соратники — людей всегда не хватало, особенно в битве. А вот праведный Ханьгуан-цзюнь почему-то хмурился и краснел ушами. Всем было известно, как он презирал темный путь. Теперь, видимо, чтобы заставить Вэй Усяня замолчать, Лань Ванцзи впился поцелуем в его губы, неловко положив руки на предплечья, словно желая удержать на месте, не дать вырваться. Но Вэй Усяню это и в голову не пришло — он целовался как в последний раз. Все мысли вышибло из головы, пальцы потянулись к собранной изысканным гуанем прическе, язык принялся сражаться за территорию с наглым вторженцем в раскрытый навстречу рот. Не было сельского домишки и яркого перед закатом света, и запаха сена и разгоряченных тел, не было войны, не было армий мертвецов, настоящих или пока только будущих — только два человека посреди ничего, соединенные чем-то невыразимым, но тщетно пытающиеся выразить это отчаянным, жадным объятием. Но даже когда лепестки губ, дрожа, расстались крыльями бабочки, перепутавшей себя с цветком, они не разнимали рук, легко прикасаясь друг к другу лбами, щеками, плечами, бедрами, коленями, утыкаясь острым подбородком в шею, цепкими пальцами — хватая за талию, царапая ткань на лопатках, оттоптав носки чужих сапог. В этом блаженном спокойствии Вэй Усяню хотелось раствориться. Мирно утонуть с улыбкой на лице, медленно опускаясь на дно и не желая бороться за вздох… Он уже плавал однажды, поддерживаемый этими заботливыми руками, и не в чистой воде Юньмэна, не в ледяных источниках Гусу, а крови, тьме и грязи. Только они двое против всего мира. Но тут Лань Ванцзи вдруг делает какое-то неясное движение, разрушив неподвижность, и Вэй Усянь недовольно приоткрыл глаза — и опешил. Лань Ванцзи молча развязывал ленту, обвивающую высокий лоб, ту самую, с облачным узором, которую нельзя было трогать или очернять. Ту, которой Вэй Усянь когда-то перевязал его раны, и которую он же стянул с него в пылу соревнования, в Цишане. Теперь они шли на Цишань с войной. А лента оказалась у него в ладони будто бы сама по себе. — Лань Чжань? — Вэй Усянь вгляделся в его лицо. — Возьми. Вэй Усянь уставился на ленту, которую снял с себя и отдал ему Ханьгуан-цзюнь. Подумав, он осторожно уточнил: — Зачем это? И услышал простой ответ: — Она и так принадлежит тебе. И отчего-то Вэй Усянь не посмел отказаться, бездумно сжав ее в пальцах, как тогда, когда Лань Ванцзи целился в мишень, а он смотрел на развевающиеся волосы и алый наряд. Просто улыбнулся и тихо пожурил Лань Ванцзи: — Как же ты будешь без ленты? Заметят ведь, и двух шагов не сделаешь. Лань Ванцзи не дрогнул. Что ж, Вэй Усянь и не надеялся, что получится заставить его передумать. В конце концов, он просил на память поцелуй, а получил и ленту, и объятия, и пустившееся вскачь сердце, и сбитое дыхание — уже так много, что просто невежливо жаловаться. — ...придумаю что-нибудь. Скажу, что потерял. Едва заметная улыбка сделала ослепительной мягкую красоту Лань Ванцзи, такого цветуще юного и обманчиво невинного на вид. На миг потеряв дар речи, Вэй Усянь засмеялся, и смех его звучал подобно музыке в небесном дворце. — И не стыдно тебе, братец Лань? Будешь врать, я прав? А разве у вас в клане не запрещена ложь, мм? — лукаво ухмыльнулся он, облизнув пересохшие губы. У него теперь сохли губы, а еще мерзли руки и плохо заживали раны. Замечая, Лань Ванцзи хмурился и повторял, как опасен путь тьмы. Приходилось затыкать его проверенными способами — единственным, что спасало Вэй Усяня от нескончаемых нравоучений... Своей болтовней. — И что тогда мне следует сказать? — попался на удочку Лань Ванцзи. Он всегда был таким. Верил каждому слову — так безоговорочно. Если Вэй Усянь говорил, что семена лотоса вкуснее со стеблями, значит, так оно и было. А если бахвалился, что знает рецепт кожуры от арбуза, зажаренной со специями, и что это вкуснее «пресной» еды в Облачных Глубинах — значит, так и вправду готовят, хотя пробовать Лань Ванцзи бы, наверное, не рискнул. — Правду, разумеется. За кого ты меня принимаешь? — Вэй Усяня можно было принять за кого угодно, кроме того, кто даст подобный совет. И не зря: — Скажи, что я украл ее! Тебе точно поверят. Вздох и заливистый смех. Курица, с интересом заглядывающая в окно, недовольно кудахтнула и была такова, скрывшись в удлиняющихся сизых тенях. Вэй Усянь бережно спрятал нечаянный подарок за пазухой, а потом вспомнил: — А, кстати. Раньше ты всегда как от огня убегал, стоило мне ее коснуться. Даже из состязания тогда выбыл. Почему? — Его глаза светились искренним любопытством. И совсем немного — ехидством, чтобы добавить блеска. Они давно уже стояли в почтительном шаге друг от друга. Как-то сами собой распались, рассоединились, естественно, без скованности. Совершенно некстати Вэй Усянь подумал, что на каком-то таком расстоянии они бы беседовали или прогуливались, будучи официальной парой — до вступления в брак. По крайней мере, на людях. — Ты и сам знаешь. Сколько раз ты переписывал правила Гусу Лань? — сузились светлые глаза. — Ага, я и сейчас могу их процитировать, — теперь уже не притворно обиделся Вэй Усянь. — Вот, смотри: в Облачных Глубинах запрещено шуметь и распутничать, — он бросил на Лань Ванцзи вызывающий взгляд, — убивать живых существ, гулять по ночам… Он все перечислял и перечислял, загибая пальцы для счета, и чем дальше, тем сильнее розовели мочки ушей Лань Ванцзи. На втором десятке он не выдержал: — Хватит. Вэй Усянь поднял на него взгляд, и напускная веселость вмиг слетела с него, как маска-оберег с лицом демона слетает с продавца безделушек на праздных улочках. Он не успел процитировать правило про ленту («человеку неправильной судьбы запрещено касаться...» и так далее), хотя прекрасно его помнил — оно было странным и бессмысленным, как и многие другие в клане Лань. От прозрачного светлого взгляда Вэй Усяня лихорадило, а нужно было еще сделать то, что должно. Нужно было уйти. Заставив себя встрепенуться, он повернулся на пятках и в пару шагов подошел к дверному проему с высоким, вспухшим от влажности порогом. — Вэй Ин, — позвал его тихий голос, холодный как лед и такой же ломкий. Позвал обратно? В любом случае, он и не собирался уходить взаправду. Пока. — Лань Чжань, — с той же интонацией повторил он, обернувшись у двери. Его поразил вид Лань Ванцзи, покорно оставшегося стоять там, где он его оставил, растерянно опустив руки, даже не убирая от лица упавшие свободно волосы. — И… ты будто голый! Как ты будешь без ленты? Вы еще не скоро вернетесь в Гусу, да и Облачных Глубин уже нет. К тому же, твоя лента слишком белая для меня, не успею подвязать волосы, как она уже запачкается. Какой толк от такого подарка? Все-таки я не могу ее принять. Они оба знали, что однажды это закончится. Лань Ванцзи никогда и не сомневался в этом. Когда Вэй Ин поцеловал его в траве, пока они боролись, смеясь и отплевываясь от длинных травинок, он знал, что все это — бесконечно конечно. И когда Вэй Ин повалил его в кусты, не снимая грязных после ночи в дозоре белых одежд — только стащив с него в спешке штаны, мокрые от росы. И когда они спорили над картами и планами в палатке Цзян Чэна, прожигая друг друга взглядами, и Лань Ванцзи никак не мог избавиться от тяжести внизу живота от осознания: только они знают, что будет после этой ссоры. И потом, когда он отправился за Юньмэн Цзян сюда, в центр кровавого урагана, захватывающего все большую территорию на картах. Туда, где творится хаос. А хаос — это Вэй Ин. — Она все равно принадлежит тебе. И всегда будет принадлежать. Можешь делать с ней что хочешь. Выбрось или… подари кому-нибудь. Своей… — Эти слова явно дались Лань Ванцзи непросто. — Будущей невесте. Он больше не смотрел на Вэй Усяня, вместо этого отвернувшись к окну, где спускались, клубясь облаками, теплые парные сумерки. Скоро стемнеет. Нужно было возвращаться в лагерь — отлучаться вдвоем надолго было опаснее всего. Никто не поверит, что они не устроили драку. Снова. Вэй Усянь с тоской подумал, что Цзян Чэн будет нудеть хуже Лань Чжаня — мол, прекрати задирать его, отстань, не устраивай проблем, помолчи хоть разочек. А шицзе расстроится, попросит не ребячиться, вновь позовет Лань Ванцзи на чай, и будет неловко всем разом — либо за столом, либо когда он вежливо отклонит приглашение, сославшись на дела. Потом он запоздало вспомнил, что ничего этого не успеет произойти — Юньмэн Цзян уйдет завтра, и возможно, кто-то из них уже не вернется. Он хотел достать ленту, положить ее на пыльный трехногий стол и сбежать, чтобы у Лань Ванцзи не было выхода, кроме как забрать ее обратно, но передумал. Это было бы слишком грубо и непочтительно даже для Ушансе-цзуня. Даже для человека столь неправильной судьбы, как он. Вэй Усянь знал, что ему нужно уйти. Но вид прямой спины под вышитыми облаками не отпускал, а без ленты в черных волосах те казались совсем уж пустыми, темными, как беззвездная ночь. Стоит ли уходить вот так? — Невесте? Не знай я тебя, подумал бы, что ты ревнуешь, — ожидая реакции, усмехнулся он этой спине с торчащими под мышцами лопатками и позвонками, скрытыми за тонким шелком (он помнил, каковы они на ощупь). И снова молчание, даже плечом не шевельнул. Обидно. Обычно гадости от обиды говорил Цзян Чэн, но Вэй Усянь всегда быстро схватывал: — Хорошо, пойду к своей невесте, — он выделил это слово, намеренно и зло, глотая слюну, — прямо сейчас, обрадую подарочком. И твоим семенем — как думаешь, я смогу донести его до капли? Если бы сарказм был светом, он уже прожег бы деревянные доски пола. И опять ответом была тишина. Только сверчки заунывно запели где-то за дверью. Лань Ванцзи стоял у окна, и Вэй Усяню хотелось выйти и обойти дом снаружи, чтобы заглянуть и заставить его посмотреть на себя. Они могут больше никогда не заговорить, вообще. Никогда друг друга не увидеть. Лань Ванцзи всегда был завораживающе прекрасным, что не хотелось отрывать от него взгляда — но если уж оторвешь, то холодность, которую он излучал так же естественно, как дышал, не позволяла глянуть вновь, заставляла опускать голову, тушеваться, сбегать смущенно или разочарованно. — Я не женюсь, — вдруг сказал Вэй Усянь, громко и горько. Во-первых, он и сам то ли демон, то ли мстительный дух. Он не заклинатель больше, и смысл его жизни теперь — уничтожение псов Вэней, ни больше, ни меньше. Когда все это закончится, он, наверное, развеется в прах, как и положено упокоившемуся лютому мертвецу? Ну а во-вторых… Это наконец сработало — все-таки, выводить людей из себя было его первоочередным призванием. Особенно Лань Чжаня. Тот медленно повернулся, показав будто выточенный из нефрита профиль, и Вэй Усянь никак не мог поверить, что от момента их поцелуев, то нежных, то страстных, но точно не безразличных или пустых, не успела бы догореть даже одна палочка благовоний. — Почему это? Ты сам сказал, и я женюсь однажды. Рано или поздно это случится и с тобой, — отстраненно возразил Лань Ванцзи. Вэй Усянь неловко переступил с ноги на ногу. Говорить не хотелось, уходить не хотелось, оставаться в молчании — тоже. — Я не могу так поступить. Тем более, с юной девой, — сказал он. В горле пересохло. Лань Ванцзи повернулся к нему, испытывающе вперил сияющий изнутри взгляд. Вэй Усянь объяснил: — Не могу жениться без любви. И не стану. Раньше Вэй Усянь время от времени представлял себя семьянином. Рядом с какой-нибудь хорошей девушкой, красивой и умной, в которую он влюбится без памяти. Думал о том, как его шиди станут старшими для его детей, будут учить их стрелять из лука. Как Цзян Фэнмянь будет водить их на юньмэнский рынок за засахаренными ягодами на палочке, как когда-то водил их с Цзян Чэном и Цзян Яньли. Как шицзе и его обожаемая супруга будут обсуждать со смехом своих горе-мужей, пока дети играют вместе на залитой солнцем пристани. Теперь все его шиди мертвы, никто не выжил из клана Юньмэн Цзян, кроме них троих с Цзян Яньли и Цзян Чэном, а ему самому даже недоступно парное совершенствование. Он никого не сможет научить даже вставать на меч. И сам не сможет летать на свидания перед свадьбой, тайком врываясь в открытое окно. Его будущее — это тьма и ее путь. И в нем нет места такому светлому человеку, как Лань Ванцзи. Но все же... — Однажды даже ты влюбишься, — вновь потерял к нему всякий интерес великий Ханьгуан-цзюнь. Даже в такой обстановке и без ленты он казался сошедшим с барельефа о деяниях небожителей. Однажды даже такой невыносимый горделивый бесстыдник, как Вэй Усянь, должен попасться в эти сети. Иначе есть ли в мире справедливость? Лань Ванцзи полагал, что Вэй Усянь любит охоту, и острую пищу, и выпивку. А из людей, кто еще остался в живых — свою шицзе и Цзян Ваньина. И выходить за границы этого минимума Вэй Усянь, похоже, не собирался. Как-то раз он так и сказал смеющейся Цзян Яньли, попивая суп из побитой плошки — мол, к чему мне этот хомут на шее, я никогда не влюблюсь! Может, так действительно проще? Лань Ванцзи мучил этот огонь в груди, порой затмевающий внутренним светом даньтянь, отнимающий духовные силы. Хотелось вырезать его, посмотреть, как его золотому ядру навредило пламя, какие шрамы оставило, такие ли они, как узоры на рукавах Вэй Ина. Интересно, возможно ли это — извлечь свой внутренний огонь и оставить подальше от тела? Запереть где-нибудь, чтобы позабыть. Жить обычной жизнью. Когда он был ребенком, никто не спрашивал его, хочет ли он быть заклинателем. Теперь уже и не спросит. Иногда его спрашивал о чем-то таком Вэй Ин, но больше не станет. Уйдет с Цзян Ваньином и спалит собой весь Цишань. А Лань Ванцзи придется на это смотреть, стыдливо пряча свой огонек поглубже, чтобы не стать пеплом... И сзади его вдруг коснулись, приобняли, уткнувшись в плечо горячим дыханием. И это было горько и неприятно до странности — Лань Ванцзи не хотелось испытывать на себе чужую жалость. Тем более, его жалость. Мог ли Лань Ванцзи что-то сделать? Тем более, в разгар войны? Юньмэнцы не пропускали ни единой битвы, рвались рубить вэньские щупальца, раскинувшиеся по всей Поднебесной уродливыми отростками их вассалов и должников, как толстые лотосовы стебли. В глазах у Вэй Усяня плясало кровавое пламя, когда он доставал Чэньцин — и флейту хотелось сломать и выбросить подальше, чтобы хотя бы так вернуть ему человеческий облик. Схватить, связать, спрятать подальше от всех, кто готов причинить вред? Лань Ванцзи знал, что не имеет на это права. Теперь — особенно, теперь это он — вечный должник Вэй Усяня. За то, тот разрешил показать ему свои чувства. Выразить, как искусной игрой, оставить нотными записями-кляксами на коже, запечатлеть в памяти мелодичными стонами, вылюбить каждым движением, сыграть, словно на инструменте, которому нет названия. Кроме того, Облачные глубины сожжены. Пристань Лотоса разграблена. Он хотел вернуть Вэй Ина в Гусу. Но куда им теперь возвращаться? Где прятаться, в заброшенных домишках, во взмокших от стыда пещерах, по взрытым могилам? Вэй Усянь положил ладонь на его лицо и мягко повернул к себе. Лань Ванцзи не смог бы обернуться целиком, даже если бы слушались ноги — его сжали, обняли, нежно, но крепко держа на месте. И правильно — для них обоих, иначе кажущееся безразличие рассыпалось бы вдребезги, и поди собери на пыльном столе, распотрошенной кровати, у облупившейся стены. Но они все равно оказались слишком близко. Горячее дыхание смешалось, отражаясь лихорадочным румянцем на щеках Вэй Усяня и влажным блеском в светлых глазах Лань Ванцзи. Этот поцелуй был особенным. Легким, почти невесомым, воздушным. И все равно у Лань Ванцзи захватило дух, будто грудь оказалась в стальных тисках, а не в любимых руках. Вэй Усянь грустно улыбнулся — и ему совсем не шла грусть. Лучше уж злоба или жажда мести, чем это. Затем он медленно повернулся и направился к выходу. Он давно уже ушел, а Лань Ванцзи все стоял и смотрел невидящим взглядом на темный дверной проем, за которым вовсю властвовали тени. Световой день закончился, солнце оказалось повержено. Не то, которое объединенная армия так мечтала сбросить с небосклона — его личное солнце. Если они увидятся в следующий раз, они не покажут вида, что бывали в солнечном меду перед закатом, что купались в обжигающих прикосновениях, что были чем-то большим, чем просто соперниками. Вэй Усянь продолжит сжигать себя изнутри, а Лань Ванцзи — покрываться ледяной коркой, пытаясь удержать свое пламя. И все будет… как суждено, наверно. Некоторые вещи, как и некоторые люди, неизменны. И потому остаются особенными. А для особенных все возможно.