ползать

Всё начинается, как обычно — с тёмной ночи, зарплаты в кармане и кучи девушек вокруг с одним незыблемым желанием — нажраться до потери пульса и сблевать в канаве оставшуюся горечь, не обращая внимания на возможные последствия и собственную репутацию. Ну, серьёзно, кому-то не похуй на то, как часто ты молишься по утрам и делаешь ли зарядку — в тебя тыкнут пальцем, если ты будешь упарываться наркотой до утра и весь город тебя будет знать, как самого конченного бабника, но никто и ухом не поведет на праведника, ибо в этом лицемерном мире «хорошее» — является «нормальным», а «плохое» порицается. Дазаю нравилось ломать эти стереотипы неосознанно, ведь снова оказываясь в знакомом баре он думал лишь об одном — забыться. Злачные места давно стали родными, что никто уже не замечает на этих улицах пьяного подростка, думая, что он спешно идет домой — да и выглядит ли Осаму, как подросток? Очень вряд ли. — Наливай, — с томным мычанием тянет брюнет, придерживая возле своего бедра безымянную красотку — он их видит, каждый день, что позабыл не только имена, но и банальные правила приличия, вроде как поинтересоваться кто она и откуда. Да и какая уже разница? Порой его могло заносить так далеко, что Осаму носился до утра — жалкое зрелище, когда ему звонят в семь и вызывают на работу, а Дазаю приходилось за секунды перестраиваться с пьяного куража на деловой стиль, вечно всех этим раздражая. Мотается, как лист на ветру без цели и смысла, предаваясь пустому самокопанию и бессмысленным пьянкам, за которые после стыдно — стыдно даже не за такой образ жизни, а за остатки совести, которые он тщательно уничтожал в себе, как и всё хорошее — оно давно было обесценено этим миром, так что Осаму живьём похоронил в сердце все эти чувства, где они и умерли потом. Мир видел в нём негодяя и ожидал жестокости, даже, если детскому сердцу требовалось спокойствие и понимание — он хотел любить, но научился ненавидеть. В который раз проигрывает деньги в покере, но не останавливается, ведь ничего не пьянит ещё сильнее, чем азарт. Люди давно изучены, и все их поступки ему давно стали понятным, что проводить с ними время стало бессмысленно, но это выстраивало иллюзию неодиночества, чем Дазай активно пользовался. И снова она лезет к нему в штаны, пытаясь возбудить, пытаясь удивить — но как же это глупо, ведь даже целовать её не хочется, противно. Противно не от неё, скорее не хотелось осквернять прекрасный рот незнакомки своими грязными помыслами, в просветах которых застыло чертовски знакомое лицо. — Блять, — шипит Дазай, с тяжелым вздохом отцепляя от себя навязчивые мысли, но в голове больше ничего, кроме Чуи — они ведь недавно поссорились (сложно найти день, когда бы они не были «недавно поссорившимися»), но Дазай не может злиться. Он ведь так виноват перед ним, вечно делает всё не так, главное, не может объяснить зачем. Столько раз пытался и никак не может достучаться. Дазай хотел отпугнуть от себя Чую. Он знал, что Накахара слишком хорош, чтобы быть с ним. Слишком хорош, чтобы быть испорченным отношениями с Дазаем, ведь именно он каждый раз доводит его до истерик, именно он принимает его любовь и швыряет на пол, чтобы не привязаться — именно он открыто в глаза говорит, что никогда не будет его и никогда не станет ласковым и послушным, его удел бессмысленно скитаться и приносить несчастья другим людям. Словно ни одна беда не может случиться без него, Осаму не хотел такой судьбы для Накахары, каждый раз прогоняя его, чтобы не сделать хуже. Но каждый раз упрямство оказывалось сильнее. То ли глупость, то ли самоуверенность Чуи заставляли его твердить, что он справится с ним. Словно не с человеком жить, а с бешеной собакой или волком, от которого неизвестно чего ожидать в следующий момент. Никакие отношения не приносили ему радости и счастья, а короткие связи доказывали самому себе, что он может быть свободен. Но свобода эта столь инфантильна, что еще сильнее сковывает в детском желании всё контролировать — и, становясь заложником этой утопии, Дазай плюет в лицо жизни и выбирает третий вариант из предоставленных двух. Бежать. Бежать от себя, от реальности, от друзей, от чувств, от прошлого. Всё накапливалось в груди медной гирей, свешивая каждый раз через перила балкона — как жаль, что он не может умереть по-настоящему. Сотни раз в своей голове, и ни разу вживую. Он снова заливает шот за шотом в баре, в этот раз ни с кем не знакомясь — эта музыка такая громкая и бессмысленная, но заглушает его воспоминания и мысли, что значительно приятно.

***

Накахара просыпается от громкого истошного звука трели звонка на двери — и кому пришло в голову притащиться в такое позднее время, тому сейчас явно не сдобровать, ибо Чуя злится. Естественно, работая в мафии, привыкаешь и не к такому — к тебе могут прийти в любой день, в любой момент или позвонить хоть в два часа ночи, чтобы отправить на новое задание, вот только к нему лично под порог дома мало кто приходил, и сейчас Чуя полностью уверен в том, что этого человека он точно не рад видеть. Потому, повернув ключ и замок на двери, Чуя отворяет её быстро, сразу же сталкиваясь взглядом с этими пьяными чёрными глазами — с секунду он собирает в груди всю злость, чтобы обматерить его и захлопнуть дверь, но Осаму снова действует первый и проходит вперед — да делает это так, что больше это было похоже на то, что в квартиру он ввалился, кое-как удерживаясь на ногах и опираясь на стену. — Какого чёрта ты бухой припёрся ко мне, мразь конченная? — рычит рыжий, когда Дазай хватается за него рукой, чтобы удержаться на месте и не свалиться, и, кажется, Осаму его не слышит — сейчас же упадет на пол и будет в состоянии только ползать. — Чу-уя, — парень внезапно наваливается на рыжего всем своим телом, прижав к стене так, что Накахара чуть не ударился головой — сейчас он собирался просто ударить его и выгнать из своей квартиры. Чуя мог простить ему хамство, даже то, что он пришёл в два ночи, но не это состояние и пьяный бубнёж, который он сейчас выливал на него, — малыш, я… я что-то забыл. — Голову ты свою забыл, не прикасайся ко мне, — Накахара старается спихнуть его с себя, но понимает, что грубые действия только усложнят всю ситуацию, если Дазай упадёт на пол, а это, судя по всему, не так уж и сложно для него сейчас, — какой ты мерзкий, блять, почему ты не поехал к себе домой? Какого хуя ко мне? — Чуя хватает его за локоть, когда брюнет пытается присесть, чтобы снять хотя бы обувь, но получается лишь неуклюжее движение, которое чуть не свалило его на пол — будь Дазай хотя бы в два раза меньше, Чуе бы не пришлось так мучаться с ним. И выставить за дверь уже не получится. Постыдно признавая себя терпилой, Накахара старается ни о чём не думать, чтобы не признавать, что действительно, как девка таскается за Дазаем с его свинским поведением. — Я просто хотел увидеть тебя, ты же такой… милый, — с явным пьяным акцентом Дазай не может адекватно излагать мысли, хотя всем своим нутром чувствует, как раздражает Накахару одним своим присутствием в его квартире, — я совсем… прости. — Завали ебало, — Накахара снова хватает его под локоть, — вставай, блять. — Ку-у-уда? — В ванну. Хотелось обматерить его — ещё кучу всего вывалить сверху, подчёркивая свою ненависть и беспомощную любовь — как Накахара сам себя оправдывает, он просто слишком эмпатийный и всегда пытается помочь разным псинкам, попавшим в беду, он ведь любит животных — правда, Осаму в отличии от них сам себя в эту беду загоняет, но об этом Чуя старался как-то не думать. Чтобы понять Дазая, нужно сойти с ума. По пути Дазай чуть не свозит с тумбы какую-то фотографию, за что всё-таки получает подзатыльник, но Накахара доводит его до ванны и сразу же заставляет наклониться, хотя с этой задачей Осаму справлялся и без его помощи успешно — и так шел в раскорячку, постоянно клоня голову вниз, будто в ней есть хоть что-то, что делает её тяжёлой. Накахара запускает пальцы в шевелюру брюнета, сжимая его за волосы и включая душ — может, протрезвеет хоть слегка, хотя Чуя особо не надеялся. Но не всегда же только Дазаю издеваться над ним? — Не дергайся, — командует Накахара, довольно подмечая, что наконец и у него появилась такая возможность — может, пьяный Дазай не такая уж мерзость, какой кажется. Нет, обычно, напиваясь, он становился даже милым; меньше говорил, больше улыбался и звучал расслабленно, лез обниматься и говорил приятные вещи — прямо-таки противоположность! Дазай убирает ладонь Накахары, поднимая мокрую голову и даже пытаясь отобрать у него душ, в итоге снова наваливаясь на эспера своим грузным телом. — Сиди спокойно, — фыркает рыжий, хватаясь за плечи Дазая, чтобы удержать его на месте и снова сталкивается с этим взглядом — какого чёрта он ему помогает? Осаму смотрит пусто, с нотками сожаления и даже каплей стыда в лице, у него взгляд селёдки, он никогда не просит прощения и не раскаивается, но сейчас его вид даже напоминает виноватый. И внезапно он наклоняется к Чуе, обеими руками хватая его за талию — то ли чтобы удержаться, не рассчитав силу, то ли просто, чтобы хоть как-то оказаться ближе, но брюнет всё равно сбивает Накахару с ног, заставив поясницей упереться в раковину, когда губы Дазая прикасаются к его губам. Такой глупый жест, он не делает ничего больше, не углубляет поцелуй и не пытается его возбудить, только хочет прикоснуться, пока Накахара отворачивает голову в сторону, стараясь отпихнуть его. — Блять, не смей целовать меня после всех тем мест, где ты сегодня был, — топорно отвечает рыжий, как Дазай наклоняется к нему ещё ниже, утыкаясь лбом в изгиб шеи и плеча. — Я всю ночь мечтал оказаться здесь. — Поэтому приехал только в два? Хотя, я бы тебя и так, и так выгнал. Дазай не отвечает, он неловко поднимает ладони к его спине, чтобы обняться, но в таком положении, когда Накахара почти лёг спиной на раковину, это становится неприятно. Он чертов идиот, Чуе надоели его загадки и надоели его вопросы — надоел Дазай со своим дурацким характером, который не может прямо сказать, что он хочет. Дазай любит его, и любит так сильно и болезненно, что боится признаться, потому что тогда его жизнь станет невыносимой. Ведь он всё ещё наивно верит в то, что люди незаменимы — и, если он однажды упустит Накахару, то никогда не сможет стать счастливым. И Осаму хотел бы сказать, но слова застряли в горле — он надеялся, что ему полегчает. Что, если напиться достаточно хорошо, настолько, чтобы на ногах не стоять, навязчивые мысли покинут тебя. И никогда ещё так не ошибался. — Отпусти меня, — шепчет Накахара, после тяжело вздыхая, чтобы проверить не уснул ли Дазай, но, на удивление, Дазай поднимается с него и отходит на один шаг, давая Чуе возможность стать ровно. Чуя берет с крючка полотенце и снова пихает Дазая вперед — видимо, действительно слегка протрезвел, хотя его молчание по-прежнему напрягает. Уж лучше, когда Осаму пиздит без продыху — тогда хотя бы понятно о чём он думает и чего хочет, ведь когда он молчит, становится не по себе. Накахара сажает Дазая на диван, подходя к нему спереди и прикасаясь полотенцем к голове. В момент всю злость, как рукой сняло в этой режущей тишине с редкими проезжающими за окном машинами и постепенно окатывающим дождём по стеклу. Стало тихо и тревожно одновременно, Дазай тяжело дышит и наклоняет голову вперед, пока Чуя не знает, что сказать — в такие моменты только Дазай имел при себе подходящие слова и ноты, но даже он не мог разрядить ситуацию. Что с ними происходит? Дазай убивает себя каждодневно. Слишком труслив, чтобы прыгнуть в окно и не мучаться, но недостаточно силён, чтобы прекратить канонаду и начать заново. Он глубоко несчастен внутри, делает несчастным Чую и каждый раз старается сбежать от него, чтобы мучать только одного человека — самого себя. Осаму утыкается лбом в его живот, прикрывая глаза, пока Чуя ощущает, как рубашка на теле начинает впитывать влагу с волос, а Дазаю на секунду становится легче — не так кипит и не так болит в груди. Но всё равно он не чувствует себя свободным, сколько бы денег у него не было, сколько бы возможностей у него не было, Осаму мог бы оказаться в любой момент в любой точке мира, но хотел быть лишь здесь — рядом с Накахарой, чувствовать его тонкие аккуратные пальцы в своих волосах и слышать, как он тяжело вздыхает, понимая, что обрекает себя на такое же бремя. — Прости, — последний раз выдыхает Осаму, поднимая одну руку к спине рыжего, чтобы обняться — в этот раз его движения лишены пошлости и даже лишены вульгарности. За что Накахара точно любил его — Осаму сочетал в себе несочетаемое, умело превращаться в принца из потрепанного пьяницы за секунду. Но верить ему всё равно нельзя, даже если по его щекам катятся слёзы. — Всё… нормально, — Чуя звучит неуверенно, откидывая в сторону полотенце и действительно проходя пальцами по его мягким волосам. А нормально ли? Да, Накахара не страдал так сильно, как Дазай, но порой сам осознавал, что происходящее далеко не нормально. Даже скорее напоминало какой-то пиздец. — Я всё порчу. — Это я и так знаю, — Накахара улыбается и убирает чужие руки от себя, чтобы аккуратно присесть на колени Дазая, надеясь, что он уже достаточно контролирует себя, чтобы не свалиться вместе с ним на пол или на бок. Чуя снова видит эти блестящие глаза и аккуратно смахивает пальцами влагу с глаз и лица Осаму — он видел уже эти пьяные слезы. Не много раз, но это уже не первая истерика. И любой нормальный человек бы давно перестал вестись на этот цирк, зная, что алкогольные истерики не искренние, но Чуя знал, что Дазай никогда не бывает так открыт, как в момент, когда бухает в одиночестве. Поэтому Чуя аккуратно гладит его по щеке и старается успокоить, проявляя доселе невиданную стойкость. — Если ночью захочешь блевать — пожалуйста, дойди до ванны. — Постараюсь. — Ложись спать, придурок. Когда Накахара встает, Дазай почти сразу падает на диван боком. И Чуя не хочет больше говорить и думать — он чертовски хочет спать, и, возможно, завтра утром обсудить это.