Назови меня по имени

Празднества для императорской семьи – что угодно, но не весёлое время. Какими бы красивыми ни были чайные церемонии в закрытых дверях, как бы искусно ни танцевали заграничные девочки, покрытые шелками, какими бы важными ни были прибывшие гости с подарками в редчайших экземплярах и как бы бурно ни веселился народ, восхваляя своего сюдзё, как саму богиню Аматэрасу, день своего рождения для императора – это в первую очередь работа. Приготовления и суматоха, разумеется, начинаются ещё за недели до, но именно этот день, эти сутки, даются ему воистину с трудом. Мужчина облачается в то самое праздничное кимоно, что было подарено его отцом незадолго до смерти, терпит суету десятков слуг, работающих над его образом, чтобы ни волосинка, ни пылинка, ни складочка не легли не так, как бы следовало. Высиживает все формальности, сохраняя почтение со всеми знатными гостями, параллельно получая доклады от своей правой руки о чём-то, что смертным в комнате не положено знать. Выходит на балкон, чтобы поприветствовать своих подданных и позволить им налюбоваться на свой божественный образ, так редко являющийся для простых фермерских глаз. Сидит, расправив плечи, наблюдая за привезёнными из-за морей представлениями. Сидит, не шелохнувшись. Кивает, отпускает, позволяет. На каждое действие, даже самое малое, нужен вопрос, и на каждый необходимо ответить. Мир замрёт, если его высочество забудет подтвердить, что, да, часам можно дальше идти. И он не имеет права забыть. Он ведь не смертный человек, он в одном ряду с отошедшими в иной мир великими предками и богами, на которых в голод молятся люди. Он мог всё и при этом не мог ничего. Всесильная личность в золотой тесной клетке. Он родился в ней, вырос. В ней же, увы, и умрёт. Сакура имела честь наблюдать за его жертвой с самого первого ряда. По его левую руку. Она всегда знала, что ей придётся покинуть семью, что гордое имя её клана продолжится не на ней. Удачно выйти замуж – единственное, что она могла для родителей сделать, и её, как и всех благородных девушек, растили именно так. Как будущую жену. Как будущую хранительницу чьего-то лица, которая знает, когда поклониться, когда улыбнуться, когда сгладить чьи-то острые углы. С какой стороны стоять, куда смотреть, на каком расстоянии от мужа следовать. Когда молчать, когда отвечать, когда вставать на колени. Уметь быть красивой тенью, которая всегда под рукой, но под руку не лезет. Могла ли она подумать, что молодой император, недавно лишь потерявший своего отца, остановит свой взгляд именно на ней? Только на ней? О, нет. Отправляя дочь на тот вечер, родители надеялись, разумеется, на интерес благородной крови, но и мечтать не смели, что настолько благородной. Стоило ему шагнуть тогда в зал, воздух наэлектризовался до такой степени, что хватило бы на тысячу молний. Все склонились в глубоком поклоне, все, кроме Сакуры. Она позабыла даже те манеры, что знала лучше собственного имени. Остолбенела, потому что с той самой секунды, что нога императора ступила на отполированный плиточный пол, взгляд его был устремлён на неё. Он проследовал через комнату медленно, не торопясь ни для кого, как ему и было положено. Люди учтиво расступались, пряча взгляд в пол, ибо смотреть на правителя так прямо и близко считалось крайне неуважительным. Харуно же не поклонилась – дважды – не отпрянула, взгляд свой не спрятала. Как во сне наблюдала за высоким мужчиной, таким красивым и недосягаемым, что голова не способна была переварить это божественное присутствие. Их Ками-сама мог бы оскорбиться. Да мог бы хоть голову её за такое потребовать, но вместо этого он спросил: – Твоё имя. – Сакура, – прошептала, запинаясь на каждой согласной и, честно, сомневаясь даже в правильности своего ответа. Её так ведь зовут? – Сакура, – протянул без какой-то конкретной эмоции, – составь мне компанию. Вечер тот в памяти почти не отпечатался, слишком сильно нервничала, слишком сложно было поверить. Они покинули зал практически сразу же, отдав предпочтение прекрасному саду. О чём-то, вероятно, говорили, не могли не говорить. Она еле семенила следом за ним в тугой обуви и еле дышала от страха. До сих пор еле дышит, порой. Предложение о браке последовало буквально следующим днём. Он зашёл в их поместье, едва не спровоцировав у матери обморок, выпил чаю, а после поставил их перед фактом. Не приказывал и не настаивал, но, хн, а кто бы посмел отказать? Девушку собрали в путешествие до столицы на той же неделе, и то был последний раз, когда она своих родителей видела. Три года назад. Первые месяцев шесть дворец её буквально отторгал. Она не поспевала за скоростью столичной прислуги, путалась в коридорах и комнатах, боялась взгляда на своего мужа поднять и не знала, у кого можно спрашивать помощи. Вокруг неё вилась целая стая служанок, но их тренировали не подавать голоса, пока к ним не обратятся. На это же тренировали и её. Где, спрашивается, искать эту властность, если её из тебя с пелёнок вытравливали? Киндзё хорошо с ней обращался. Никогда даже голоса не повышал, хотя Сакура и не давала ему ни единого повода быть недовольным. Одевалась, как ей говорили, раздевалась, когда было нужно, следовала всюду за ним, не сетуя ни на болезненную обувь, ни на тяжёлые ткани нарядов. Мужчина действительно видел в ней какую-то особенную красоту, любовался ей, пока она избавлялась от замысловатых нарядов. Любил перебирать её длинные волосы, как любил перебирать шерсть любимой борзой. Находил успокоение в её молчаливой компании. До разумных, разумеется, пределов. А Сакура? Она никак не могла унять своё сердце. Знала этикет от и до, но совершенно не знала его. Не умела говорить с ним за рамками заученных почтительных фраз, не умела распознавать перемены настроения в мимике, потому что одёргивала себя всякий раз, когда им любовалась. Искала взглядом, боясь напороться на ответный. Принадлежала ему целиком, будучи ужасно одинокой. Хотела его, но давила в себе слёзы, понимая, что вот-вот будет им взятой. Желала стонать в голос, целовать его, стягивая эти неприкосновенные волосы, но ни разу не смогла перебороть себя и сделать. Знала в своей жалкой жизни лишь жалкую любовь к нему, но действительно любить не смела. Разве можно? Можно ли присваивать себе то, что принадлежит всем и каждому в этой стране? Считать своим человека, в которого хватило глупости влюбиться? В хозяина, для которого ты – лишь одна из целой коллекции красивых вещей. Тяжёлый выдох сбоку возвращает в реальность. Последняя трапеза на сегодня только закончилась, а луна уже поднимается медленно в небо. Мужчина вселенски устал, это видно даже со спины. По тому, как уставшие держать осанку плечи расслабились, как провела по волосам рука, как небрежно он скинул с себя верхнюю накидку, передав её в руки какой-то прислуге. Путь был взят на купальни, и здесь супруги, как правило, расходятся. Спальни, купальни, гардеробы и прочее у них были отдельными, как и у всех благородных семей. И тишина позволяла свободно вздохнуть, но и в то же время душила. – Отдыхай, – улыбается мягко одной из служанок, чуть покачав головой на заранее приоткрытую дверь. – Слушаюсь, хэйка-сама, – поклонилась девушка ей. Тензо – правая рука его высочества и самое близкое к другу, что у него было – поддерживающий тихий разговор с их императором до сего момента, дёрнул головой на движение сзади. Адресовал Сакуре удивлённый взгляд, куда более открытый, чем кто угодно другой тут мог себе позволить, а потом едва заметно улыбнулся. – Доброй ночи, – склонил легко голову, и вот после этого даже их хозяин обернулся, замерев практически в проёме приоткрытой служанкой двери. Сомнение тут же накрыло девушку с головой, как-то очень невовремя напомнив о том, что она вообще-то боится от установленных рамок отступать. Могла бы и потерпеть. Ну и что, если брак их прохладен, ну и что, если они друг друга, как люди, не знают. Ей не делают больно, её не унижают, не бьют. Вот зачем, глупая ты девчонка, наглеть и испытывать судьбу? Ради чего? Ради взгляда его? У тебя же сердце от него в пятки уходит. Мужчина вопросов не стал задавать, ну, как минимум тут, перед всеми. Отпустил Тензо жестом, проходя дальше в купальню, оставив неприкрытую прислугой дверь, как разрешение присоединиться. И Сакура уже тысячу раз пожалела о собственных выборах. В комнате этой девушка ни разу не была, и пусть она не многим отличалась от её собственной купальни, показалась абсолютно незнакомой. Дверь оглушительно скрипнула, прикрываясь за спиной, и они остались один на один. – Удовлетвори моё любопытство, – протянул мужчина, медленно развязывая один из множества поясов, удерживающих слои замысловатой одежды на месте. – Окими-сама, – поклонилась она, хоть он и стоял к ней спиной, – вы позволите? – понимала, что надо бы больше конкретики, но она и сама не знала, о чём его просит сейчас. Помочь ему ванну принять? Ночь с ним провести? Добраться до сердца? – Вероятно, позволю, – выдохнул он, поворачиваясь. – Что именно? – видно, что терпение уже не железное. Весь день отвечал на такие вопросы. Шаг вперёд. Сердце колотится так, что весь мир идёт кругом. Тёмные глаза наблюдают за приближением без каких-либо оттенков эмоций, но брови всё же падают к переносице, когда женские пальцы ведут аккуратно по вороту. Помогать ему раздеваться ей ещё не приходилось, и руки мелко дрожали, стягивая с чужих плеч предмет гардероба. – Оставь, – приказал ей мужчина на попытку всё ровно повесить, и ткань повалилась из рук. – М-мне, – еле получается звуки производить, – уйти? – Ты хочешь уйти? – развернул столы на сто восемьдесят. Ну зачем он так с ней? Почему просто не скажет, что делать? Не скажет, как сделать его хоть немного счастливым? Взгляд получается не в меру пугливым, то и дело ищет, где бы спрятаться. Находит несуществующие складки, танцующие от светильников тени, подмечает невероятную ширину чужих плеч. Мужчина ждёт её. Чего угодно: движения, взгляда, кивка. Он не тот, кто принимает тишину за ответ, но на удивление и не тот, кто будет громко требовать поторопиться. Щедро дарит своё время, своё терпение, и пусть в обмен не просит ничего, ты чувствуешь, что заплатить стоит стократно. Потому она заставляет себя вновь шагнуть ближе, вновь потянуться к нему, принявшись развязывать очередной пояс. Чужой взгляд наблюдал за ней, как и всегда. Бродил по лицу, изучал его в своё удовольствие, позволял развлекать себя этим неуверенным, пугливым вниманием. Чем меньше ткани между подушечками пальцев и твёрдостью мужской груди, тем медленнее получаются действия. Он не раз трогал её, и она старалась быть податливой, но ответные прикосновения совершать так и не смела. Могла опереться на чужую руку, когда та скользила по внутренней стороне бедра, миновав кучу юбок, но не смела вести по ней пальцами просто так, просто чтобы почувствовать тепло его кожи. – Не останавливайся, – послышалось сверху. Последний слой ткани соскальзывает с императора, и в горле становится болезненно сухо. Под всеми этими формальными одеяниями прячется такое тело, о котором вы даже в книжках не прочитаете. Сильное, подтянутое, закалённое единоборствами, фехтованием и прочими активными досугами, которыми он себя любит заваливать, если не может уснуть. Ладонь замирает над мерно вздымающейся грудью, разрываясь между желанием прикоснуться и боязнью вызвать незнакомый доселе гнев. Медленно, отмеряя каждый миллиметр пути, прикладывает руку к горячей коже, ловя жуткое головокружение от своего поверхностного дыхания. Вздрагивает от внезапного прикосновения к своей талии, вскидывая голову зачем-то. Взгляд тёмных глаз никогда не умел успокаивать, но даже такой невербальный контакт был до ужаса ценен в моменты сомнений. Недовольным мужчина не выглядит. В отблеске от светильника вообще может показаться, что уголки глаз сощурены налётом улыбки. Чужие пальцы принимаются неторопливо развязывать пояса женского кимоно. – Если я тебя о чём-то попрошу, ты это выполнишь? – уточнил, будто не знает ответа. – Что угодно, – опускает руки, чтобы позволить сразу нескольким слоям кимоно соскользнуть к ногам. – Назови меня по имени, – просит так просто, словно имя его известно всем и каждому в стране, словно это совсем не табу. – Чт… – голова, вдруг, тяжелеет. Из всего, что она способна сделать, из всего, что ей физически по силам, он решил попросить вот об этом? – Что вы, я не… – даже отпрянуть попробовала неосознанно, но сомкнувшиеся на талии руки ей не позволили. – Я напомню, – притянул её ближе к себе, успевая стягивать с жены последние тряпки, – ты ведь не слушала, когда я говорил тебе это впервые. Взгляд падает в ноги, потому что он прав. Она его действительно не слушала. Он говорил ей когда-то давно, что все эти «ками-сама» от неё и не требуются, но как, простите, переключаться на «ты» с человеком, чьей вещью навеки являешься? Правителю великой страны, человеку, кто мог бы, разозлившись, хоть прилюдно казнить её на площади перед дворцом. Как видеть в нём равного, если вы не равны ни в одном смысле слова? Даже поднимись она на великую Фудзи-сан, даже упади он у её подножия на колени, даже так она будет его жалкой слугой, которой позволили наглость – не больше. – Какаши, – шепчет он, ведя губами по виску и крайне ловко выуживая из замысловатой причёски все заколки и шпильки. Колени дрожат от этого низкого голоса, от этого запретного имени, которое после смерти их бывшего императора, может, больше и не знает никто. Сакура его помнит, конечно, в жизни не забудет, но даже в своей голове, даже в собственных снах не смеет произносить это священное слово. Грубые пальцы обнимают почти всё лицо, сомкнувшись под подбородком, вынуждают запрокинуть голову. Зелёные глаза смотрят на хозяина с ужасом. Он никогда так не делал. Никогда так не трогал. Никогда так не пугал и не возбуждал одновременно. – Это приказ, – тянет уже практически в губы, и страх мешается с восторгом в пьянящую смесь. – Какаши, – выдыхает, чувствуя, как мурашки поднимают самые маленькие волоски на теле дыбом. Губы мужчины накрывают её собственные впервые за всё это время. Их первый поцелуй. Её первый поцелуй. Мягкий, глубокий, обострённый впутавшимися в волосы пальцами и теплом чужой кожи. Девушка тихо стонет, обнимая его шею и позволяя себе, наконец, тронуть пепельные волосы, как в самых сокровенных мечтах. – Ещё раз, – проходит губами по щеке, опускаясь на шею, наклонившись при этом так, что удобным быть просто не может. – Какаши, – стонет, прижимаясь к нему, как моряки в шторм прижимаются к мачтам. Откуда всё это? Что она только что в нём разбудила и как вообще умудрилась? – Ещё, – целует в плечо, – повторяй, пока это не станет нормальным. – Ками-сама, – тише шёпота. Мольба – не такая уж плохая идея, когда от тебя просят невозможного. Выдох обжигает тонкую кожу на одной из ключиц. Пальцы, сжав розовые волосы в заключительный раз, исчезают. – Мне врали сегодня весь день, – говорит так ровно, словно не лишал её несколько секунд назад возможности свободно дышать. – Всегда, в принципе, врут. В лицо, за спиной, даже где-нибудь в собственных мыслях. Но сегодня особенно, и ты ничем их не лучше, – посыл в словах был воистину жутким, но тоном преподнесён был почти что обыденным. – Я… Что? – не отследила даже, где у претензии корни. Как это она ему врёт, если она перманентно молчит? Если существует по его же инструкциям? – Скажи, Сакура, если бы я обещал выполнить одну твою просьбу, всё, что угодно, всё, что в моей власти, что бы ты попросила? – дёрнул бровью, направившись к горячей купальне и вновь повернувшись к собеседнику спиной. Стоило бы, верно, последовать за ним, но ноги вросли в этот императорский кафель. Все вопросы его, даже если казались простыми, несомненно были с подвохом. Так всегда, если у тебя только тоненький голосок за душой и остался, а у него в руках вся твоя жизнь. – Смелее, неправильных ответов нет. Мне просто любопытно, – опустился неспешно в горячую воду, прикрыв даже на пару мгновений глаза. – Свобода – очевидный выбор, полагаю, – вернул цепкий взгляд на неё, – моя смерть, если подходить к делу креативнее, – кивнул сам себе, тронув грудь ледяным страхом, – Япония, если власть по зубам, но воображения на моё устранение не хватило. Да что же он такое говорит? В Сакуре на ядовитую-то мысль ненависти не накопится, а он придумывает такие ужасы. – Я бы попросила увидеть родителей, – выдавила-таки из себя, а то, гадая, он ни до чего человеческого не докопается. – Ммм, – протянул он, медленно чему-то кивнув, – напомни, когда я запрещал тебе с ними встречаться? – Вы… – осеклась ошарашенно. Вдох резко порушился от осознания. – В твоём распоряжении тысяча слуг, которые выполнят практически любую твою просьбу, – решил добивать, – езди к родителям, вози родителей сюда, – жестикулировал ладонью в воздух, уложив локоть на бортик купальни, – мне не принципиально, им тем более. Эту проблему ты придумала себе сама, и её решение за ответ я не считаю. Что бы ты ещё попросила? – странно, что голос тонами совсем не играл. Его не трогала злость или раздражение. Потому и за страх полноценно зацепиться не получалось. Сакура балансировала между желанием быть с мужем честной и желанием не потерять в процессе честности свою жизнь. – Мне больше нечего просить, – потупила взгляд было в пол, но пока он путешествовал от тёмных глаз до него, задержался на теле мужчины, которое вода не только не скрывала, но и, кажется, подчёркивала. – Я хочу правду, Сакура, – настоял он. – Это правда, – нашла в себе сил на улыбку. Понимала, кажется, к чему он ведёт, понимала, что он спрашивает. Шаг вперёд. Хотела же на чистоту, вот пожалуйста. Что-то расслабилось в мимике напротив, какой-то огонёк, вдруг, погас. Ей даже показалось, что он и вовсе слушать перестал. Нырнул в свои мысли, оставив реальность за пределами горячей купальни. – Я могла бы попросить дотронуться до вас, но вы ведь мне и этого не запрещали, – прошептала, не зная, услышал ли он, но взгляд там перехватили намертво. Горячая вода трогает ногу. На её вкус даже слишком горячая, но выбирать не приходится. – Я бы не стала просить у вас свободы, потому что там меня ждёт брак с нелюбимым мужчиной. Точно не стала бы желать вашей смерти, как не пожелала бы властвовать над Японией. Мои желания не совсем материальны, Какаши-сама. И это не то, что вы властны по просьбе отдать. Пальцы дотрагиваются до мужской груди, ещё не очень уверенно, но тем не менее. А взгляд напротив становится совсем немигающим. – Нгх, – она бы закричала, наверное, но горло пережало так, что громкость звуков серьёзно нарушилась. Пальцы ухватились за напряжённое мужское запястье рефлекторно, но тот держал шею так крепко, что даже самосохранение, готовое бороться за жизнь до конца, признало, что это бессмысленно. Множество мощных и страшных эмоций сдавили грудь чем-то ледяным, практически могильным. Поэтому, почувствовав поцелуй вместо удушья, она не сдержала своих слёз. Определить, был её император зол или доволен, возможным не представлялось, но целовал он её со всем тем пылом, которого между ними все эти годы и не хватало. Так глубоко и умело, что низ живота свело практически судорогой. Пальцы её дрожаще разомкнулись. Нежно обняли лицо мужчины. Собрали в себе всю любовь и ласку, что в девушке были, чтобы показать, что она не бежит. Не потому, что бежать некуда, и не потому, что охрана оборвёт её жизнь ещё даже до того, как она успеет на лестницу ступить. Потому что больше всего на свете хочет быть здесь, в его руках, в его мыслях. Шею он не отпустил, но ближе притянул. Провёл грубыми пальцами по бедру, подцепил мягко ногу, намекая, что давно бы уже стоило опуститься ему на колени. Хотя, наверное, не только на них. И Сакура опустилась. Опёрлась на сильные плечи, зажмурилась от кольнувшей боли, сдавленно простонала от того, как остро ощущалось чужое желание. Они действительно не часто занимались сексом, и она ещё не совсем к этому привыкла. – Прошу, – тише шёпота, ибо на большее бы дыхания не хватило. Вероятно, не колотись сердце так отчаянно, ей и не было бы неудобно, но на возбуждении и испуге лёгким хотелось дышать в самом прямом смысле слова. Глубоко, полной грудью. И вот этого безжалостные пальцы делать не позволяли. – Проси так, чтобы мне захотелось послушать, – тянет мужчина в ответ, задавая при этом ей медленный ритм, который Сакура просто не посмеет нарушить. Дышать от этого, кстати, не легче. – Отпусти… – почтительное «те» удалось опустить, но только потому, что сознание уже пошатнулось. Чужие пальцы, наконец, размыкаются, и, вздохнув, словно впервые, девушка одновременно плачет и тихо смеётся. Контроль над эмоциями и поведением даёт брешь, осыпается от каждого прикосновения. Отпускать безопасную манерность страшно, она кроме этого ничего в жизни не знает, но выбора не остаётся – нервы настолько расшатались, что уже не выдерживают. – Ну вот, – хмыкает, пропуская пальцы через длинные, ещё немного кудрявые от причёски волосы, – не сложно совсем, – тянет за пряди, припадая губами к открывшейся шее. Голова идёт кругом от температуры воды, от трепещущего сердца и творящего нечто ужасно прекрасное с ней мужчины. Ладони скользят по плечам и спине, подмечая перекаты мышц, запоминая их с такой кропотливостью, словно она больше в жизни к ним не сможет прикоснуться. Мужские руки плавно бродят по талии и бёдрам, уходят то и дело в волосы, они нежны и ко всему внимательны, и двигаться им в такт получается медленно и размеренно – идеально, чтобы привыкнуть и действительно насладиться процессом. – Ох, – еле успевает вернуть запрокинутую голову в вертикальное положение, пока пошедший кругом мир не отправил её в тошнотворное падение. Её, разумеется, очень крепко держат сейчас, но сознание потерять в такой горячей воде – дело не хитрое. – Здесь так жарко, – прислоняется своим лбом к чужому, – мы можем выйти? Любые просьбы во имя собственного комфорта ещё долго будут казаться наглыми, но в ответ ей шепчут тихое «конечно». Её подхватывают, словно пушинку, поднимаясь аккуратно из воды. Из мягких горизонтальных поверхностей здесь лишь кресло. На него можно лечь, но вдвоём там вряд ли удобно. Впрочем, не важно, её всё равно несут не туда. Мужчина опускает Сакуру на пол, что кажется пяткам приятно холодным на контрасте. Её разворачивают и наклоняют, вынуждая опереться руками на столик с чайным сервизом. Опора достаточно шаткая, и одна из ладоней упирается в стену на всякий. Как же сладко чувствовать его руки на себе. Они любовно ведут по спине, оглаживают рёбра, сжимают женскую грудь. После ложатся на тазобедренные косточки, тянут бёдра на себя. Этот толчок отличается от всех предыдущих. Член входит куда мягче вне воды, куда глубже под этим углом. Чужие пальцы в придачу успели проложить себе путь вдоль всего живота прямо вниз, и теперь трогают её в таких местах, о которых ей стыдно и думать. Удовольствие острит и тянет одновременно. Волшебно. И невыносимо. – Нн, – честно пытается контролировать громкость, но у неё не выходит. Стоять не выходит, держаться ни за что не выходит. – Какаши, – стонет его имя, уже не в силах дотянуться даже до собственного страха перед ним. Мужчина низко стонет, входя куда резче, чем прежде, и вот где-то с этого момента Сакура вообще не отслеживает, что за звуки слетают с её губ. Вполне вероятно, она не только по имени его сейчас называет, но даже и переходит свободно на «ты», чего в адекватном состоянии бы в жизни себе не позволила. То состояние, в котором она находится сейчас, никакими словами описать не получится. Это какая-то грань между смертным миром и иным, более высоким, нематериальным, где мы – лишь чувства, эмоции, мысли, намерения. Каждый его рывок находит в девушке какой-то вербальный отклик. Пальцы его сжимают женские ягодицы, уходят в розовые волосы, стягивают их до боли, заставляя вновь запрокинуть голову. Как же хорошо… Он так хочет её, так упоённо изучает руками, губами. Они не раз занимались сексом друг с другом, но сегодня, будто, впервые. Чувствуют друг друга. Разговаривают без слов. Отдают себя безвозвратно, при этом крайне алчно требуя всего человека взамен. Неземные ощущения, наконец, достигают пика, напрягая все мышцы в теле против воли, выгибая спину, трогая лёгкие спазмом, делая воспроизведение каких-либо звуков на несколько бесконечных мгновений невозможным. – Ками, – выдыхает, роняя голову на столик, на котором, оказывается, уже ни чашек, ни чайника, ни даже подноса. – Ты это, – сбито дышит мужчина, склонившись над ней, – надеюсь, не мне, – мягко кусает куда-то в лопатку, тоже потихоньку отходя от оргазма. – Не вам, – смеётся Сакура тихо, находя эти его чудаковатые просьбы болезненно милыми. – Вам, правда, не нравится, когда к вам так обращаются? Это же форма почтения. – Хн, – какой-то усталый смешок слетает с императорских губ, пока он выпрямляется. – Тебя теперь почитают не меньше, – пальцы ведут по спине невесомо, трогая чувствительную кожу мурашками и сбивая едва восстановившееся дыхание. – Как тебе? – Мне, – выдох. Лоб упирается обратно в прохладную поверхность стола, пальцы сжимают его край в надежде удержаться на ногах, – одиноко. – Добро пожаловать в волшебную королевскую жизнь, – даже мягкий полушёпот не способен скрыть сарказма. Когда колени уже начали подкашиваться от его интимных поглаживаний, мужчина отступил, направившись обратно в горячую воду. Выдохнул блаженно, и девушке только тогда хватило смелости обернуться. Голова лежит на бортике, что, вероятно, не слишком удобно, но, судя по прикрытым глазам, ему хорошо. Такой красивый. Такой сильный. Такой… странный. О чём он говорил? Пришлось проморгаться немного, но после до тормозившей головы начало доходить. Ему одиноко. Ему. Самому обожаемому, самому известному, самому влиятельному человеку в стране. К чьему образу тянутся все, но не видят за этим образом человека. Смертного. – Какаши-сама, – позвала, неровной поступью направившись к мужчине. – Да, Сакура, – выдыхает устало. – Если бы вы могли попросить что угодно, – опустилась подле мужа, позволяя себе запустить пальцы в пепельные волосы, – всё, что в моей власти вам дать, что бы вы попросили? Мужчина рассмеялся в голос, метнув жене едва не ребяческий взгляд. Лицо, озарившись улыбкой, стало таким живым, что сердце болезненно сжалось. За всё то время, что она провела по левую руку своего господина, ни разу не видела у него такого лица. – Избавиться от «-сама», – дёрнул бровью, так и не потеряв лёгкой улыбки. – Для начала, – подчеркнул. – Как же мне вас называть? – склонила голову, окончательно потеряв из вида черту, за которую с пелёнок учили не заступать. – Я представлялся тебе, разве нет? – Ваше имя… – покачала головой, максимально отвлекаясь на мягкие пепельные пряди, – оно… – Для членов семьи, – подсказал, наблюдая за реакцией. Обмен взглядов получился ужасно прямым, и Сакура поймала себя на мысли, что отводить свой не хочет. Как-то за эти тридцать минут стало совершенно не страшно. – Кхм, – как же неловко, – Какаши-с… – мужчина оборвал её речь плавным взмахом руки. Тем самым, что имел силу создавать тишину в самых шумных помещениях. – П-просто… – Просто Какаши, – прикрыл, наконец, глаза под мерные поглаживания по голове, а Сакура умирала от стыда. Обращаться к её окими-сама на «ты»? За такое, разве, не арестовывают? Армия подчиняется, конечно, ему, но правила эти придумал не он, ему ли решать, когда их нарушать? Сакура, честно, не знала. Ей говорили, что есть в мире боги, что они наблюдают, задабриваются подношениями и изредка отвечают на наши молитвы. И он числится в их рядах, стоит с ними на одном пьедестале. Но ведь императоры тоже молятся кому-то в особенно тёмные дни. Императоры смертны. В ту самую минуту, сидя на прохладном полу и путаясь пальцами в пепельных прядях, она приняла решение попросить у него о доступе к императорской библиотеке. Не той её части, что по этикету, чайным церемониям и правильным сочетаниям цветов, а той, где медицина, военное дело, наука и та грань истории, о которой нежной даме знать не положено. Она не представляет ещё, что именно, но ей хочется знать. Мужчина – её мужчина, о, Ками – разрешение это ей дал. Даже думать не стал, побродил по лицу сонным взглядом секунду, и выдал «конечно». Той ночью они мылись вместе. Потом легли вместе в кровать, и та не показалась жёсткой и ледяной. Утром, перехватив не отпустивший ещё дрёму взгляд, Сакура и не заметила мельтешений прислуги на фоне. Многие моменты теперь были с ним на двоих, сколько бы людей вокруг них ни вертелось. Один непростой разговор перевернул целый мир. Открыл возможности, что были перед девушкой всегда, если бы она лишь осмелилась к ним потянуться, осмелилась бы спросить. И будни остались всё теми же, но и стали совершенно иными. Она всё смущалась, а он за ней наблюдал. Она вечно переключалась обратно на «вы», а он её поправлял. Она ложилась каждую ночь подле него, а он больше не страдал от бессонницы. Она приходила, порой, посмотреть на его тренировки, пока готовился завтрак, а он пропускал удары, завидев её. Она волновалась, говорила, что он не жалеет себя, а он улыбался усталой улыбкой. Они кидали друг другу продолжительные взгляды, на пару гадая, когда уже можно прекращать разговор с новым чинным лицом. Жарко брали друг друга, открывая новые грани своих предпочтений. Говорили. Узнавали друг друга на четвёртом году брака. Она шептала, что любит его, прижимая к груди его голову, а он лишь прислушивался. Слышал сердце, слышал слова, верил в них – она на это надеялась. Он ни разу не сказал ей, что любит, в ответ. Может, и не любил, император не всегда себе может позволить это светлое чувство. Но мир ни одному из них не казался больше холодным.