георгины

      спину обжигает чужим взглядом. «опять пришёл», вздыхает про себя алекс и складывает руки в карманы брюк. на сегодня не было запланировано никаких официальных встреч, значит и приходить ему было незачем. но он всё равно тут, стоит и выжидает, пожирая взглядом. словно хищник, выслеживающий добычу. — входи, — квакити хмыкает, явно нехотя впуская в свой офис нежеланного гостя. — у тебя всё так же пусто и мрачно. хоть бы окна открыл, лето на дворе, — по-хозяйски начинает шатен, смахивая с глаз серебристую чёлку.       алекс готов поспорить что такого чистого оттенка добиться можно только сединой. этим же сразу объясняются противность и ворчливость парня — преклонный возраст, маразм, прочие приблуды пожилых отморозков. — только твоего драгоценного мнения мне и не хватало, — едва сдерживается чтобы не закатить глаза парень и кивает на кофейный столик. — присядешь? — спасибо за гостеприимство.       наступает тишина. её не прерывает тик настенных часов или шелест исписанных листов бумаги, нет. даже если между ними и было что-то, превышающее дружбу в любой возможной форме, их отношения давно уже стоят на паузе и возразить тут нечего. у квакити на безымянном пальце два кольца, хоть на душе и неприятный осадок, тяжёлым валуном тянущий на самое дно. вилбур просто не был ни к чему теперь привязан. в теории у него была жена, сын, внук, друзья, на деле — цветущий кратер вместо целой нации и серая масса людей, настроенных к нему скорее нейтрально и с опаской, чем положительно. — у тебя нет ни единой причины возвращаться в л’мэнбург или сюда, ты это прекрасно знаешь. зачем ты вернулся? — ну, знаешь, мимо проходил, — у вилбура будничный тон, как у любого диктора на новостном канале, словно за душой нет ни единой эмоции. — вспомнил про своего старого друга, решил навестить. — мы с тобой не друзья, — это не отказ и не упрямство, просто сухой факт.       настолько сухой, что на момент дышать становится нечем. говорить не о чем и незачем, но у разговорчивого вилбура всё ещё есть темы. глупые и не имеющие никакого смысла. и он по новой заводит шарманку, алекс по обычаю садится за свой письменный стол и утыкается в бумаги. ему неинтересно. — вилбур эш, квакити из лас-невадас, — с ходу приветствует обоих слаймсикл, нарушая поток чужой речи и сокращая расстояние между собой и алексом. — мне нужно навестить наших партнёров по бизнесу, ранбу и туббо из сноучестера. сегодня они пригласили меня на дружеский ужин. — конечно, иди, — квакити кивает коротко, оторвавшись таки от бумаг и касается губами уголка чужого рта.       ему наверняка такой жест ничего не стоит. чарли лёгкий и беззаботный, всегда рядом, если нужно то и вопросов лишних не задаёт. с радостью принимает подобные жесты внимания, хотя так обычно ведут себя скорее старые любовники, чем «босс» и его «правая рука».       вилбур не может отделаться от мысли, что губы алекса наверняка сухие и искусанные.

***

      сут выше на голову даже когда горбится и наклоняется чуть ближе, растягивая уголки губ в своей коварной кошачьей улыбке. он говорит свысока, но не ставит себя выше оппонента. лишь насмехается, будто знает все твои слабые точки и в любой момент может нажать на них, сломить тело и душу. ведь его оболочку давно уже разорвали на куски и неаккуратно сшили, оставив ободранные края. ему не страшно, скорее берёт верх желание жить так, как никогда не жил. — скучаешь?       вечер выдался холодный и пасмурный. алексу всегда удавалось уединиться со своими мыслями в отдалении от городской суеты, борьбы за территории и национальных конфликтов — на кладбище. сомнительное место для досуга, если быть честным, но он не жаловался, да и никто вопросов не задавал, почему парень постоянно уходит в одном и том же направлении, ничего не говоря.       просто никому нынче не нужны чужие грязные тайны. но любая стабильность рано или поздно даёт трещину.       иногда кажется, что этот памятник, единственный стоящий в стороне от остальных был заговорён или что-то в этом духе, а почва вокруг него — отравлена. старый, надколотый каменный силуэт одиноко возвышался над редкими посетителями. если так подумать, квакити был таким же. серый, надломленный, брошенный, но всё ещё «временами посещаемый». пусть и звучит это всё как строки описания какой-нибудь вдовы из нуарного романа. и за любой вдовой всегда должен ухлестнуть какой-нибудь кавалер. в данном случае это был высокий, кудрявый шатен с белёсой чёлкой, в надоедливом жёлтом свитере и со скверным характером. даже сейчас он будто шёл по пятам до самого надгробия, преследуя свои, только ему понятные цели. не лучшая компания сложилась для такого тихого, даже отчасти романтичного вечера. — чего ты доебался?       сут прыскает со смеху. ему всё в потеху, словно жизнь один большой спектакль, а этот сценарий никто не возьмётся переписывать, потому что в нём давно уже стоит жирная клякса вместо точки. никакого эпилога и счастливого конца, точно не для этих актёров. и вилбур упрямо сам берёт в руки свою симфонию, на ходу сочиняя продолжение. — я по-хорошему поинтересовался. вдруг ты привет передать хочешь? — а ты можешь это сделать?       глаза алекса внезапно загорелись. чёрт бы его побрал за такую заинтересованность в своём первом никчёмном муже. — я не могу, — шатен пожимает плечами, сразу же получая в ответ раздражённый вздох. — но я знаю того, кто может. — не томи.       и вилбур «рисует» улыбающийся смайлик, проводя пальцами от уголков своих губ к скулам. слов тут в целом и не нужно, всем давно известно происхождение этой улыбки и то, что её обладатель знает слишком много о загробном мире. блондина, слоняющегося возле руин л’мэнбурга всё ещё раз через раз называют злым духом и призраком, пожирающим чужие ресурсы, забавы ради. а сэм, что допустил фатальную ошибку, по сей день просыпается ночами в холодном поту и перепроверяет камеры, просто на всякий случай. — но, знаешь, это того не стоит, — парень прерывается на то, чтобы поджечь сигару и сделать первую затяжку. — смерть не меняет людей. их меняет первый вздох после неё. как тот, кто провёл целых 13 лет в лимбо с этим бараном, я с уверенностью могу сказать тебе, что шлатт всё тот же. но, вновь ступив на траву, покрытую утренней росой, он может измениться до неузнаваемости. не жди слишком многого от скованного цепями, но от того не менее решительного тирана. — я ничего не жду. мне просто нужны ответы. — будь готов к тому, что ты можешь их не получить.       и как бы алекс не был уверен в себе и в том, что готов ко всему, его до косточек пробирал страх. коварный холодок проходится вдоль позвоночника, заставляет прийти в чувства и наконец таки собраться с силами, взглянуть в глаза одному из своих ночных кошмаров. — в конце концов со временем всё пройдёт. найдёшь ещё себе ёбыря получше, чем этот старый мешок с костями, маринованными в никотине и виски. одиночество лишь временная трудность.       удар локтем под бок заставляет самодовольного кретина недовольно сощуриться и наклониться, до опасной близости сокращая расстояние между их лицами. — как тебе такая «временная трудность»? — недовольно шипит кью, пристально разглядывая чужие черты.       как бы абсурдно то не звучало, смерть скрасила вилбура. впалые щёки, острые скулы, бледная кожа. в его кофейных глазах проглядывалась та самая безысходность, которой мужчина питался на протяжении десятилетия с хвостиком, и которой он поделился со всеми своими близкими. морально он всё ещё мёртв. но этот безжизненный образ шёл ему. наверное, слишком кого-то напоминал, поэтому и симпатизировал. так не должно быть. — совсем уже шуток не понимаешь, — сут лишь рыкнул в ответ и выпустил облако пара в чужое лицо. — и к тому же никаких манер. — как и у тебя, придурок.

***

      в бокале каким-то образом белое полусладкое, а в кресле чужая, осточертевшая туша, раскуривающая очередную сигару.       чарли, который зашёл за «чем-то очень важным, переданным партнёрами по бизнесу, ранбу и туббо», мирно сопел на диване, заботливо укрытый пиджаком квакити. в кабинете было холодно, несмотря на то что за окном тёплый летний вечер, плавно перетекающий в яркий цитрусовый закат, но это не мешает всё ещё нежеланному гостю сидеть в рубашке с закатанными рукавами и тремя расстёгнутыми пуговицами, закинув чертовски длинные ноги на чужой стол. как бы не хотелось скинуть нахала на пол и прижать лицом к паласу, делать это было бесполезно. вилбур всё равно будет возвращаться тогда, когда ему вздумается и делать то, что сам он посчитает нужным. — расслабься, мама-пташка, твой сладкий птенчик давно уже укутался в объятия морфея, — фыркает сут, всё это время наблюдавший за алексом, нарезавшим круги по кабинету в поисках тёплого пледа. — лучше бы обо мне так заботился. — о тебе позаботилась смерть лично, к ней беги за соской и поцелуями в лобик на ночь, — парень огрызается, явно не желая сейчас выяснять отношения между собой и кем-либо в целом. — как жестоко. неужели ты ни капли не скучал за всё то время, что меня не было?       квакити наконец останавливается посередине кабинета, обрабатывая чужой вопрос.       да, скучал. скучал по старым временам, по своим мужьям, по мирной жизни, может даже по самому самодуру виллу. но какой толк от всех этих красивых речей, если у слов нет веса, а у людей — совести, чтобы исполнить то, что наобещали? не все могут проглотить данные обещания как должное в надежде на то, что всё это со временем сбудется, жизнь наладится и прочее-прочее. кью уже вдоволь наелся клятвами в любви до гроба и беззаботной жизни. он разочарован и зол на жизнь. наверное, поэтому и хочется хотя бы чарли защитить от воздействия внешнего мира, чтобы он не пережил то же, через что пришлось пройти остальным и его «боссу в том числе». — даже если скучал, что с того? твои сухие извинения не окрасили наши жизни во все цвета радуги и не решили накопившиеся проблемы. ты их только прибавил. — твоё право так считать, — и снова шатен ведёт себя как ни в чём не бывало, будто разговаривает с давним другом за чашечкой чая о погоде. — мне просто было бы приятно услышать что ты меня не ненавидишь. — я не обязан доставлять тебе удовольствие, приятель.       губы вилла трогает тёплая улыбка. кажется, в помещении становится чуть теплее, или возможно это всё бредни и проказы пьяного разума. не это квакити должен чувствовать по отношению к своему передругу-недоврагу. — да, ты не обязан. я и не заставляю. просто делюсь своими мыслями. — интересно, почему вдруг я стал твоим носовым платком, в который можно поплакаться. — не выворачивай всё так, словно я к тебе сопли пускать пришёл, — дуется мужчина, сложив руки на груди. — иди сюда, выпей со мной.       полупустая бутылка вина на столе одновременно манила и отталкивала. а вдруг он что-то подмешал в алкоголь и поэтому сидит такой довольный?       нет, алекс бы заметил. да и тем более, они вдвоём выпили с одного бокала, единственного который на тот момент стоял на столе. значит, либо их обоих застанет одна и та же участь, либо можно расслабиться. кью избирает второй путь и достаёт ещё один бокал, для удобства и спокойствия за то, что после этого вечера его не начнут поддразнивать, называя негостеприимным.       вилбур хлопает по своим коленям, намекая присесть, и квакити решает поддаться на чужую провокацию. даже играя в чужую игру можно повернуть всё в свою сторону и остаться в плюсе.       парень скидывает чужие ноги со стола и жестом заставляет выпрямиться. сут не перечит чужим приказам, лишь выжидая своей выгоды из этой ситуации. и чёрт, он её получает, без особых препятствий притягивая алекса к себе за талию, пока тот разливает остатки вина. этот момент не хочется рушить, хоть всё это и кажется неправильным. они не должны вот так вот сидеть вечером вместе за спиртным и говорить о чём-то возвышенном так, словно они давние друзья, а не сторонние люди в стадии холодной войны. но кью позволяет на время опустить «вражду» и по-человечески провести время друг с другом. как старые любовники, — не сдерживает усмешки сут. — ты изменился, — вполголоса отмечает мужчина, касаясь чужого запястья. — исхудал, стал нервным. сам из себя нитки вьёшь, вытягивая всё без остатка. — ты тоже, знаешь ли, не с обложки форбс сошёл, — алекс лишь язвит, опуская мысли о том, что его читают как открытую книгу. — в твоих мешках под глазами можно погрести руины наций. — они мне идут, — слова на грани самодовольства, а звучат всё тем же обыденным тоном, которым излагают факты. — дополняют образ подонка, которого все ненавидят. и ты в том же числе, да, кью? не ври на этот раз.       алекс тяжело вздыхает, выдерживая паузу. ответ известен им обоим, к чему сейчас эти глупые выходки? чтобы вывести из себя? что же, у вилбура определённо к этому талант. — заткнись и выпей со мной, — квакити определённо не специально упёрся локтём в чужую грудь произнося эти слова, предупреждающе надавливая.       они не нарушают правил своей излюбленной игры в ненависть. стук бокалов, короткий глоток, пристальный взгляд глаза в глаза. обоим не хватает воздуха, в помещении внезапно слишком душно, и это даже не из-за закрытых окон. всего-то на всего два заклятых врага оказывают друг на друга слишком большое давление.       «молчи и будь рядом сейчас, чтобы завтра я опять смог тебя возненавидеть», — едва ли не молит про себя квакити. — «дай мне повод проклинать тебя».       «тебе не нужен повод, чтобы прыскать в меня ядом», — шепчет одними лишь губами вилбур.       это лето закончится в среду. их перепалки — будут продолжаться до тех пор, пока они оба не испустят последний вздох.

***

      холода приходят внезапно, заставляя позабыть про излюбленные вечера на крыше казино в компании виниловых дисков и тяжёлых мыслей. но квакити всё равно накидывает на плечи пиджак, предупреждает чарли о том что отойдёт ненадолго и уже не слушает брошенные в спину вопросы о безопасности и здоровье. если будет решено судьбой, что тебя застрелят прямо тут, на этой крыше, то ты ничего с этим не поделаешь. простое и честное мировоззрение, которого квакити всегда придерживался.       вилбур не появлялся три недели и три дня. не было постоянных переговоров о том что он слоняется в окрестностях чьих-то домов, нарушая чужой покой. не было нарушений порядка дня из-за внепланового визита. не было глупой, нахальной улыбки человека, считавшего себя ничем никому не обязанным. а ещё не было причин беспокоиться на счёт всего этого. но почему-то алексу тревожно, как в тот день, когда он стоял на кладбище и сверлил взглядом надпись на надгробии. в один день могила вилла может снова появиться среди остальных.       каким-то образом ментально ему всегда удавалось оставаться в радиусе досягаемости, даже если физически тот был далеко. где его вообще носит? в сновидениях он уходил далеко за горизонт, прятался среди деревьев, уплывал в неизвестном направлении, и всегда от него веяло холодом. был ли он вообще реален или это всё оказалось одним долгим, мучительным сном, от которого алекс никак не может отойти?       «надеюсь, что я снюсь тебе так же часто, как и ты мне», — сплёвывает он, не скрывая своей злости. только вот на что он злится — не ясно. — скучаешь?       и вот оно, давно забытое чувство холодка вдоль позвоночника. — чего ты доебался?       его смех звучит мягким раскатом грома среди плотных грозовых туч мыслей. квакити не выдерживает и разворачивается, встречаясь взглядом с ним. изменений мало, разве что новый порез на скуле, который явно вскоре станет безобразным шрамом и кофейное пальто в пол. в его руках георгины, а в глазах детское ребячество. — ну и что это такое? — я долго пытался понять причины твоей ненависти ко мне, — хмыкает он, поправляя очки на переносице. — искал причины, слонялся по знакомым местам, сопоставляя всё в своей голове и наконец пришёл к одному простому, но от того не менее гениальному выводу. — ну и что же взбрело в твою черепушку? — ты любишь всё, что я ненавижу.       кью удивлённо распахивает глаза, глядя на вилбура как на безумца. с чего вдруг такие смелые и идиотские выводы? — твой любимый приторный раф, от которого скулы сводит. одеколоны с цитрусовыми нотками. этот чёртов минимализм в огромном кабинете. меня всё это до дрожи бесит. — значит ли это, что ты ненавидишь себя?       вилл медлит с ответом. видимо, обрабатывает полученную информацию и пытается сложить все пазлы в своей голове. — если это означает, что ты меня любишь, то да. терпеть себя не могу.       хватает лишь секунды чтобы алекс сорвался с места, сократил между ними расстояние и, выхватив букет, ударил им шатена. — три ёбаных недели тебя нигде не было и теперь ты просто так приходишь и говоришь такие, блять, вещи, — он не сдерживает возмущения, наконец высвобождая все скопившиеся за это время эмоции. — даже георгины, сука! откуда ты про них узнал? — они стоят в вазе в твоём кабинете и чарли каждую неделю приносит новый букет. ты с ними пришёл на могилу шлатта. а ещё у меня на них жуткая аллергия.       брюнет подрывается, убирая цветы от чужого лица и в панике застывает, глядя на чужую бледную кожу, покрытую едва заметными алыми пятнами. — может это реакция на холод. а может ещё немного и я задохнусь. сделаешь мне искусственное дыхание чтобы предотвратить мою неминуемую страшную гибель?       алекс закатывает глаза, всеми силами сдерживаясь, чтобы не запихнуть бутоны цветов прямо в глотку этому идиоту. — будь ты проклят, вилбур сут, — цедит парень сквозь зубы. — будь, блять, проклят за всё то, что заставляешь меня чувствовать и переживать. — я готов разделить с тобой это бремя, чтобы ты один не мучался от любви ко мне, — фальшиво заботливым тоном тянет шатен, обнимая кью за плечи. — теперь тебе не придётся переживать всё это в одиночестве. видишь, как всё просто? — заткнись и поцелуй меня.       об этом вилбура не нужно просить дважды.