Романтикам больно

Франция лежал щекой на голой груди Британии и чувствовал себя глубоко несчастным. Сосущее серое чувство в груди затягивало его в депрессию с головой. Таким разбитым он не чувствовал себя почти никогда. Брит осторожно гладил его по заднице, в то время, как сам Франц пытался обдумать ситуацию. Первый выглядел равнодушным, хотя нет-нет, и бросит взгляд. На прикроватной тумбочке стояли два бокала и полупустая бутылка вина. Вел в очередной раз сказал, и даже доказал, что он не любит Францию. Последний лихорадочно проматывал в голове недавно подсмотренные из-за угла события. Воспоминания в его голове плясали, прыгая с одного на другое и перемешиваясь. В мозгу стояла путаница отрицания. Британия ему изменил. С кем?.. Кажется, с Италией. Тот всегда был горяч, имел взрывной темперамент. Именно такие британцу и нравились. Ничего удивительного. Первым желанием Франции было выдергать итальянцу все волосы и тщательно избить ногами, за то, что посмел покусится на чужое. А потом пришла апатия. Какая разница, Италия, не Италия? Да хоть сам Советский, мать его, Союз! Франция не имел права выдергивать итальянцу волосы. Не имел права устраивать сцен ревности, не имел права публично проявлять свои чувства, и собственнические замашки он должен был оставлять за дверьми их спальни. Он вообще ни на что права не имел. Ведь Британия даже его не был. Англичанин все его мечты перечеркнул всего одной фразой: «У нас свободные отношения». Если по-человечески, в переводе с языка мудаков это означает — мы только трахаемся. Ничего личного. Впрочем, не имеет значения. По щекам покатились слезы. Сколько бы Франция их в себе не держал, пытаясь ком в горле запить любимым вином, но предательские дорожки соленой воды все равно вылезали наружу. Он всегда представлял, что плачет морем, и многие морские жители плачут вместе с ним. Но море — стихия Британии. Он — остров, вечно окруженный им. Франция возненавидел море, но Британию, увы, не смог. Француз подложил руку под голову, надеясь, что Британия не заметит. Тот терпеть не мог проявления чувств. Как бы не так. Заметил. — Не разводи сырость, — холодно произнес он, не прекращая, впрочем, осторожно поглаживать Францию уже по спине. Франц двумя руками крепко обнял Бри́тани и зарыдал прямо ему в грудь. Искать утешения у того, кто тебя обидел — глупость несусветная. Но британец молчит. Только хмурится слегка. Вел вздохнул. Эта слабость любовника к чувствам его раздражала, и на душе становилось так мерзко, словно он насилует романтичного по натуре бедного европейца. Тем временем Франция продолжает всхлипывать. Британия чуть морщится от холода. Он уже весь сырой! Поэтому он не находит решения лучше, чем завернуть их обоих в одеяло. В теплом коконе француз начал затихать, но, как оказалось, это была только первая часть истерики. Вел прижимал омегу к себе, осторожно гладил того по спине и раздражённо думал: «Терпи, Британия, это все ради хорошего секса и профессионального любовника». На самом деле, раздражался он только по привычке. Дурной, на самом деле. Сам ведь себе давно признался, что привязан к этому плаксе намертво, да так, что хрен сдвинешь. Он никогда не скажет об этом вслух. Никогда не признается. Это будет все равно, что поступится своими нерушимыми принципами, пронесенными сквозь века. Все равно, что признать поражение перед тупыми чувствами и инстинктами и отказаться от своих слов. Это слабость. Наконец, Франция успокоился. Брит продолжил его поглаживать, думая о чем-то своем. Наконец он вздохнул. — Ты готов ко второму заходу, надеюсь, — вопрос был, по сути, риторический. Франция кивнул. Вел пошло улыбнулся. — Тогда приступай. Вот что ему с самого начала нравилось во Франции, так это тяга к сексу. Они могли трахаться сутки напролет, не прерываясь. И сейчас, несмотря на то, что Франция почти наверняка был на него обижен, он все равно ему не отказывает. Француз уже чувствовал возбуждение Британии, поэтому не стал медлить и наклонился губами к полу-вставшему члену. Он осторожно вобрал его в рот, преданно смотря на хозяина, ища в его глазах одобрение. И он там его находил. Минет от Франции всегда был выше всяких похвал. Опыта — как у портовой шлюхи, или даже больше, учитывая длительность жизни. Эти блядские губы вытворяли с членом Британии что-то такое, отчего внутри все сжималось и скручивалось в тугой узел. Вел достал сигареты и закурил. Одной рукой он поглаживал своего малыша по голове, как бы поощряя его продолжать. Он медленно вдохнул дым и выдохнул часть прямо в лицо Франца. Тот зажмурился и чуть отстранился, не выпуская при этом чужого достоинства. Британец лишь усмехнулся. Через несколько минут он скинул француза со своего члена и проверил пальцами, насколько Франция растянут. Оставшись удовлетворенным результатом, он резко насадил пассива на себя. Франц уже привык к закидонам любовника, поэтому испытал лишь удовольствие. Брит, чуть порыкивая, насаживал на себя Францию, придерживая того за талию и одновременно толкаясь в узкий проход. Нижний вцепился в плечи своего партнёра, стараясь насадиться ещё глубже, сильнее, больше… Оргазм настиг их одновременно, даря расслабленность и удовлетворение. Британия позвал дом-работницу и понес своего любовника в ванную, захватив сигареты и вино. Он наполнил джакузи, опустил туда свою драгоценную ношу, а после опустился в воду сам. Наконец умиротворённый донельзя Франция решил подать голос: — Дай покурить, — он рассчитывал на то, что ему не откажут, но его ожидания себя не оправдали. — Нет, — холодно, четко и ясно. Ничего лишнего. — Почему?.. — в его голосе читалось откровенное недоумение. — Вредно. — С каких пор ты заботишься о моем здоровье? — изумленно спросил омега. — С тех самых, когда решил, что хочу от тебя ребенка. Франция подавился вином и в удивлении посмотрел на невозмутимого Британию. Тот за предыдущие полчаса ни капли не изменился — все такой же отстраненный. Так с чего бы ему делать подобные заявления? Внутри, как оказалось, до сих пор, теплилась маленькая надежда. — Ты говорил, что не любишь меня… — неуверенно начал он, но его прервали. — Не люблю. Но, я думаю, ты — наилучший вариант. Поэтому, — Британия кинул французу маленькую бархатную коробочку, продолжая спокойно курить. Тем временем Франция открыл ее и замер, увидев там кольцо. Золотое, с аккуратным белым камушком. Франц даже не сомневался, что это бриллиант. Это с количеством денег его любовника-то сомневаться. Сердце запрыгало где-то в глотке, потом сделав мертвую петлю в желудке, замерло на миг и вновь пустилось вскачь. — Ты это… Серьезно?.. — Конечно. Ты согласен? — Да… Британия тут же потушил сигарету, забрал у Франции кольцо и надел ему на безымянный палец. После почти целомудренно поцеловал в губы, и, пересадив себе на колени, осторожно обнял. Франц положил голову на грудь Британи и обвил руками его за шею. Он прижался сильнее, когда почувствовал, что обычно грубые руки вновь гладят его по спине. — Ты уверен? — что значит, уверен? Это проверка, или какая-то дурацкая шутка в стиле СССР? Может, Британия, поспорил? Это шутка? — Да. Уверен, — голос немного срывается на последней гласной. — Несмотря на то, сколько боли я тебе причиняю? — Да, — где-то внутри у Франции умирает одна бабочка. — Ты знаешь, я буду изменять, — утверждение, не вопрос. Внутри Британии метается раненым зверем привязанность. — Хорошо, — и вторая бабочка, и третья… Кажется, у той были красивые синие крылья. — Я могу бить тебя, — привязанность бьет тревогу, привязанность пытается заставить Британию отказаться от собственных слов, но Британия слишком часто давил ее в себе. — Пусть, — седьмая, восьмая, девятая… Их нежные крылышки все в крови. — Могу потребовать минет в подворотне или у всех на глазах, и ты согласишься, — Британия все больше злился. Привязанность прыгала по его нервам, плясала чечетку на сердце, отчего то постоянно сбивалось с ритма, бродила в легких, и становилось трудно дышать. Почему этот упрямый романтик совсем себя не бережет? Британец не знал, не мог и не хотел знать, что этот глупый француз может пойти ради него на такие «подвиги»! — Да, — пятнадцатая, шестнадцатая, семнадцатая… Еще несколько сгорели, и их пепел осел глубоко в горле, но слезы не шли. Уже нет. Британия не выдержал, поднял за подбородок Францию так, чтобы тот смотрел ему в глаза и спросил: — Почему, черт возьми?.. — привязанность внутри душила его за горло. Он ждал ответ так, будто от этого зависела его жизнь. — Я люблю тебя. — Зачем? — Из уст Вела раздался сердитый рык. Брит потряс Францию за плечи. — Просто так, — ему отвечали, будто отключив все чувства, все эмоции. В руках у Британии была безвольная кукла. — Ты знаешь, что любовь жестока? Если она вообще есть, — крупицы рациональности все же оттеснили привязанность. Та выла волком и царапала под ребрами. — Знаю. Ты мне это доказал, — сто первая, сто вторая, сто третья. — И ты все равно любишь меня? — в его вздохе слышалась ярость и какая-то обреченность. — Да, — последняя бабочка еле дышит, но она все еще жива. — Как глупо. Брит скривился, а потом сильно прижал Францию к себе. Он ни за что не должен его потерять. Он всегда будет оберегать этот маленький лучик света. Если бы Британия знал о бабочках, он бы сказал, что ему и одной достаточно. Но Британия не знал.

***

— Одень шарф, ты простынешь, — холодно сказал Британия. Ему надоело глупое упрямство его, месяц как, мужа. — Нет! — Франция злился. Он не маленький, сам может о себе позаботиться! Хотя, дело было не в этом. Франции все время казалось, что Брит себя заставляет заботиться о нем. Считает одной из своих рутинных обязанностей, таких, как сортировка документов, например. Не хочется, а надо. Вел раздражённо выдохнул и попытался успокоиться. В конце концов, если его глупый романтик простудится, он хотя бы на время перестанет ходить незнамо где, и поймет, что Британия был прав. — Хорошо, тогда мы гуляем не долго, — такое решение все же было наилучшим. — Сколько захочу, столько и гуляем! — Францу по-прежнему казалось, что его ущемляют в правах. — Ладно, — он даже не подумал возражать. Британия задумался, и как это француз успел его приручить? Как цирковая собачка, ей-Богу. И куда делся его собственный противный характер? Наконец, они вышли из дома и направились в ближайший парк. На улице был конец осени, кое-где даже выпадал снег. Вел перевел взгляд на дрожащего Францию в лёгкой ветровочке. Раздраженный вздох вырвался прежде, чем он успел его подавить. Его маленький муж сердито обернулся. — Что?! Брит опять вздохнул. — Ничего, малыш. Да ты же мерзнешь… Франция замер от необычного обращения. Потом в нем вновь всклокотнул дух воинской омеги, и он разозленно зашипел: — Тебе-то какое дело?! «Видимо, меня действительно выдрессировали, раз я не злюсь», — подумалось Британии. Нет, он злился, но не на романтика, решившего поиграть в «зубки», а на себя, за то, что это солнце заболеет, а сам Вел будет преданно таскать куриный бульон ему в постель. — Ты мой муж. — Ну и что?! Велик опять вздохнул. Что за упрямый малыш?! Он стянул с себя толстое пальто и закутал в него Францию. Потом встал на одно колено и начал застегивать пуговички. Француз смотрел на это большими глазами. Наконец он сказал: — А т-ты? — Что я? — Не замёрзнешь? — Нет. Кушать хочешь? Воды принести? Может, в кафе зайдём? — Франц задумчиво посмотрел на Британи. С каких пор его муж стал таким заботливым? Он шмыгнул носом. — Пошли домой. — Хорошо. «Наконец-то», — вдохнул про себя Британия. Они идут домой. В их общий дом. Последнее непонятно грело. — Апчхи, — романтик лежал в кровати под тремя одеялами и держал подмышкой градусник, а Вел его отчитывал: — Я же говорил, заболеешь, — злился Брит — Нет, ему надо было в тонкой куртке почти зимой пойти! Франция в очередной раз попытался чихнуть, но Велик вовремя прикрыл ему нос платком. — И чтобы теперь всегда меня слушался! Франц вздохнул. Что-то его муж совсем разошелся. Может, действительно, его надо было послушать?.. — Так, а теперь ешь. Брит кормил его тем самым куриным бульоном, а Франция чувствовал себя немного счастливым. Его план удался. А потом он пил горячий чай с малиной и медом под тихое ворчание Бри́тани о нерадивых маленьких упрямых романтиках.