Шалфей и пряности

      Жизнь – забавная штука. Так казалось Эрвину Хоуку уже много лет. Как минимум с того момента, как он узнал свой статус омеги.       Не то, чтобы сам факт этой «новости» его беспокоил или вводил в ужас, как бывало с многими мальчиками или мужчинами, которые, волей природы, оказывались не альфами и даже не бетами, нет. Эрвин не видел ужасной проблемы.       Хотя бы потому, что люди обычно не признавали в нём омегу.       Всем вокруг казалось, это нонсенс – существование омеги-мужчины с широким разлетом плеч и ростом, обгоняющим или как минимум не уступающим среднестатистическому альфе. Да, у него были очаровательные, мягкие черты лица, большие глаза и густые рыжие волосы по плечи, придававшие ему утонченный шарм, возможно, слишком аристократически изящный для их замшелой грязной деревушки. Эрвин был красивым в том самом классическом понимании красоты, но было одно «но».       Совсем маленькое.       У Эрвина Хоука был самый отвратительный характер из всех омег, которых доводилось видеть местным завсегдатаям таверны Лотеринга.       Он легко пресекал любые «ласковые знаки внимания», на деле оказывающиеся обычными домогательствами, и не гнушался грубо прижать невежу к столу, заламывая руку самым болезненным способом. Хоук кривил губы в подобие улыбки и совершенно ненавязчиво намекал, что следует попросить прощение за своё недостойное поведение. «Альфе не пристало быть таким грубияном с омегой», — ворковал он, доводя несчастного до сдавленного шипения от боли в плече – кость грозилась выйти из сустава.       Вдобавок Эрвин не стремился к серьёзным отношениям, к браку или, упаси Создатель, к детям. Время неспокойное, а все вокруг воспринимались им не более чем минутное развлечение для того, чтобы развеять скуку. Мать качала головой и смотрела самым неодобрительным взглядом, но нерадивый сын лишь ухмылялся и продолжал заводить романы с девушками и юношами, омегами и бетами, сознательно избегая попадаться альфам. Да и те не стремились с ним связываться – больно надо усложнять себе жизнь, когда есть куда более простая «добыча».       Хоуку было плевать – любого рода отношения с альфами могли повлечь лишние проблемы, которые ему были не нужны. Сложности были лишь в течках, когда, изнывая от желания, тяжело сохранять трезвый рассудок, не запирая себя где-либо и не выпивая бесчисленное количество отваров, чтобы это мерзкое состояние хоть немного отпустило. Но даже такие трудности не пробуждали в Эрвине желания лечь с альфой. Мать пугала его греховностью связей с другими омегами и пустотой романов с бетами, которые «никогда не смогут даровать ему чудо рождения новой жизни», и церковь вторила ей, но вместо благоговейной паники Эрвин лишь закатывал глаза и посылал все непрошенные советы о том, как ему нужно жить, к гарлокам.       И пусть жизнь омеги, особенно с его взглядами, была несладкой, Эрвин не хотел быть на месте братьев-альф. Это глупо и бессмысленно – всё равно ничего не изменишь. К тому же, никто не сможет им командовать и решать, как ему жить, просто по праву рождения. А если кто-то захочет попробовать… что ж, пусть попытается.       Эрвин с радостью познакомит смельчака с полом.

***

      В Киркволле принципы жизни не менялись: Эрвину легко абстрагироваться от того, что он омега, когда мать больше беспокоит их плачевное положение, а не его спутник жизни. Альфы в «Висельнике» видели в нем скорее хорошего товарища, который постоянно обыгрывал их в карты, а ещё рассказывал невообразимо странные, но интересные истории. Те, кто пытался с ним познакомиться, не встречали одобрения со стороны Эрвина, так что год спустя желающих явно поубавилось.       Хоуку даже казалось, что он сможет прожить спокойную жизнь одинокого самостоятельного омеги. Для создания семьи его нравы были слишком резкими и непостоянными, да и кто захочет жить с отступником, постоянно рискующего быть забранным в Круг, а то и вовсе рано или поздно подвергнуться усмирению?       Когда они были младше, сестра представляла, как найдётся загадочный «кто-то», способный принять их такими, какие они есть. Вообразить жизнь, где им не пришлось бы скрывать магию и постоянно бояться, что суженый со страхом в глазах сдаст тебя храмовникам.       К сожалению, сестры не стало так же быстро, как рассеялись надежды на счастливую сказку. Оставалась лишь работа в попытках вытащить семью с низов и ложь, бесконечная ложь, на которой строилась вся жизнь Эрвина Хоука.       Эрвин не боялся смерти, легко игнорировал её дыхание в спину так же, как и омежьи инстинкты, велящие ему наконец начать избегать опасности. Он брался за любое задание, даже самое сложное, если за него обещали щедрую награду, а ночами штудировал книги, добытые нелегально благодаря связям контрабандиста, чтобы лучше понимать природу собственной магии.       «Талант в старании», - так говорил им отец, и Эрвин верил этим словам, как и многому другому, что успел передать детям Малкольм Хоук. Навык не приходит само по себе, стоило приложить немало усилий, чтобы добиться нынешних успехов в магии. Но Эрвин верил: дальше – больше.       И он был ровно настолько уверен в себе и своих силах, что рискованная экспедиция на Глубинные тропы за щедрое вознаграждение казалась благом. Проверить свои силы и заработать денег, сбежать хоть на время из-под зоркого взгляда храмовников – чудесная идея. Даже если на другой чаше весов находится его собственная жизнь.       Оставалось лишь добыть карты.       В Клоаке.

***

      Эрвин не любил это место. Пусть в его сердце крепко поселилась тяжесть после гибели отца и Бетани, он не хотел поддаваться отчаянию. Любая потеря контроля над собой чревата тем, чем так настойчиво запугивают всех, говоря о магах, — одержимостью. В Клоаке так и веяло безысходностью: люди, больные и искалеченные телом и душой, казалось, даже не пытались изменить своё положение. Хоука это пугало.       Однако фигура мага, решившего помогать людям, которые зачастую за серебряную монету сдали бы любого отступника в Круг, Эрвина настораживала. Он думал, что этот человек мог оказаться сердобольным омегой – таким, как его сестра. Или ушлым бетой, зарабатывающим связи или ещё гарлок знает, что. Так что Хоук не видел смысла разбираться с загадочной персоной до конца – забрать карты и забыть о новом знакомом, вот и дело с концом.       Но всё пошло не по плану.       Андерс – так звали отступника-лекаря – оказался тревожным мужчиной тридцати лет с цепким, но странно чувственным взглядом желтых глаз и красивыми чётко очерченными чертами лица. Точёными. Эрвин думал, как здорово было бы провести по линии его челюсти кончиками пальцев. Или языком. И пахло от него чем-то приятным и не давящим – травами. «Бета. Из-за работы запах въелся в одежду», — решил для себя Хоук вскользь. Такая мысль сразу делала идею утянуть собеседника в подсобное помещение, где наверняка всё и пропитано этим въевшимся ароматом трав, безопасной. Кто знает, может, Эрвин будет в достаточно хорошем настроении, чтобы опуститься на колени. Ему, в конце концов, интересно, насколько потемнеют эти яркие янтарные глаза, когда…       – Услуга за услугу, – непрошенные фантазии прерываются намеренно небрежным голосом, в котором слышится напряжение. Эрвин приподнимает брови. Услуги? Оказывается, лекарь не такой уж и альтруистичный. Хорошо. Придает его образу меньшую картинность и идеальность детских историй о бескорыстной помощи. Эрвин перестал верить в такое лет в семь.       …наверное, тогда всё-таки стоит поубавить нахальности в голосе.       Они договорились довольно быстро – ввязаться в сомнительную авантюру было в духе Хоуков. А ещё Эрвин загорелся желанием узнать, ради кого этот лекарь из богом забытого места рискует собственной безопасностью. И нет, он совсем не расстроится, если Андерс уйдет из цепких объятий его неуёмной фантазии. Они и виделись-то всего раз.       А непроницаемый взгляд тревожных жёлтых глаз просто показался ему… вдохновляющим.       Не больше.

***

      Их общение не закончилось на неудачном спасении Карла – усмирённого беты, отчего-то раздражающе важного для Андерса. Почему Эрвина вообще заботят их отношения? Разве в голове не должны быть исключительно мысли о предстоящей экспедиции или в крайнем случае о том, что Кругов и храмовников действительно стоит опасаться?       Отец никогда не говорил, почему он сбежал из Круга, как и не рассказывал особенно, что происходит внутри, в закрытых от «нормальных» людей Казематах. Зачем же нужно отрывать мага от мира, если учиться можно было, оставаясь в обществе, Эрвин не знал. Но теперь единственный, кто мог рассказать больше, был Андерс, сбежавший из этого зловещего места, как когда-то сделал и его отец.       – Неужели в Круге так плохо, что ты променял жизнь там, с Карлом, сначала на службу в рядах Серых Стражей, а после на лечение этих людей? – Эрвин смотрит с любопытством, свойственным исключительно юношам с пытливым нравом, склоняет голову на бок, пока Андерс перебирает сухие целебные травы, раскладывая их по свёрткам. Надписи на каждом безукоризненно ровные, и нетерпеливый Хоук думает о скрытой уверенности этого человека, сосуществующей бок о бок с тревожностью.       Отвечать ему не торопились – да и в какой-то момент Эрвин сомневался, стоило ли вообще спрашивать. Андерс не обязан удовлетворять его любопытство, особенно в таком личном вопросе.       Но он ответил. Сначала кивнул едва, а потом проговорил, тихо, но достаточно чётко:       – Любая свобода лучше, чем постоянный надзор. С храмовниками нельзя быть спокойным. Любая твоя слабость будет однажды использована против тебя, – Андерс хмурится, но берёт себя в руки быстрее, чем Эрвин подаётся вперёд, к нему, повинуясь непонятно откуда возникшему сочувствию и беспокойству. – У тебя нет ничего своего: ни места, ни отношений, ни личности. Разве такой должна быть жизнь? Магия не болезнь и не преступление. Я попал в Круг не маленьким ребёнком, не успевшим узнать мир, я видел, как может быть, не будь я заперт среди пыльных фолиантов под постоянным надзором. Кто-то видел в этом плюс, кто-то тешил себя иллюзиями, но я хотел жить иначе. Сбегал, попадался, снова сбегал. Стражи… лишь помогли мне порвать с Кругом окончательно. Но оставаться с ними – снова попрощаться со свободой.       Он рвано вздыхает, прерывая монолог, и тише спрашивает:       — Стало понятнее, почему я здесь?..       Эрвин шумно сглатывает, чувствуя, будто стало тяжелее дышать. Он не знает, нужна ли Андерсу поддержка, когда тот окунается в воспоминания о пережитом. Не знает, стоит ли выпытывать подробности в этой маленькой душной комнатушке, пропитанной запахом трав и сыроватого пергамента. Но он подаётся вперёд с уверенностью и странно правильным беспокойством. Эрвин накрывает узкую, слегка дрожащую ладонь Андерса своей, тёплой даже сквозь кожу перчатки.       И чувствует приятное тепло внутри, когда руку не одёргивают.

***

      – Хоук, ты!..       – Идиот?..       – Безрассудный бросающийся в самую гущу врагов и не понимающий смысла магии мальчишка, с героизмом, играющим в заднице! – В сердцах восклицает Андерс, сосредоточенно перевязывая грудную клетку уже давно постоянного пациента. – Неужели так сложно колдовать на расстоянии, а не пытаться использовать посох как меч?       Эрвин сидит, опустив голову, кидает взгляды исподлобья – к слову, ни капли раскаяния в его глазах Андерс не замечает. Лекарь удручённо качает головой, заканчивая разбираться с его сломанными рёбрами.       – Тебя приложили об пол, – зачем-то подмечает мужчина, напоследок осматривая Хоука на возможные упущенные повреждения, но таких не обнаруживается. Беспокойство утихает, оставляя место негодованию, – и не один раз. Ты ведь даже практически никогда не колдуешь с помощью посоха, зачем ты играешь в воина?       «Играющий в воина» Эрвин фыркает и закатывает глаза, выражая своё отношение к возмущению – справедливому, между прочим! – и снова прикрывает глаза. Андерс понял бы это рвение, будь Хоук альфой, и любые глупости можно было бы списать на влияние ещё не утихших гормонов и глупым, но вполне естественным желанием покрасоваться. Но этот ужасающий своей энергией ураган оказался, к удивлению, омегой. Хоть у Андерса и было не так много предрассудков в плане второго пола, всё-таки ему доводилось путешествовать по Глубинным Тропам с Аллин Махариэль, с уверенным хладнокровием разрубающей порождений тьмы двуручным мечом; но даже эта удивительная эльфийка была на порядок спокойнее, добрее и обладала огромной – порой, казалось, и вовсе бесконечной – чашей терпения. Она, ласковая и тёплая, точно солнце в волноцвет, никак не напоминала Эрвина Хоука, бушующего как лесной пожар, неумолимого, быстрого, пылкого и уверенного.       Эрвин был по-хорошему удивительный. По-глупому безрассудный. По-отчаянному смелый. По-загадочному манящий. Словом, Хоук был разным и оттого напряжённо цепляющим.       Потому что привязанность для Андерса, одержимого отступника, была далёкой роскошью.       И сейчас, глядя на развалившегося на потрёпанной кушетке в кладовой комнате бледного Эрвина, в его сердце томилась неумолимо зарождающаяся нежность вперемешку с беспокойством. Он был готов пойти на глупости ради этого отважного, но неосмотрительного юноши, и это пугало. Справедливость давил, внутренним голосом вторя, что к любой преданности прилагается предательство. Но Эрвин… Эрвин всё равно казался Андерсу чистым сердцем и даже наивным, несмотря на тяготы прошлого. Ему хотелось поверить. Ему хотелось довериться.       А сбоку, тем временем, тяжело и грустно вздыхают. И желание злиться или отчитывать Эрвина резко пропадает, окончательно уступая место беспокойству.       – Просто… будь аккуратнее в следующий раз. Андерс ведёт ладонью вверх – от запястья до локтя. Гладит осторожно, явно переходя грань обычной дружеской поддержки.       – Я беспокоюсь.       Эрвин быстро поднимает на него взгляд. И его синие глаза, такие яркие, буквально светятся от удивления и… любви?..       Андерс давно уже в любовь не верит, но почему-то замирает.       И мир за пределами комнаты на мгновение перестаёт существовать.

***

      Эрвин любил коротать вечера в «Висельнике». Бар был шумным, громким, душноватым местом, полнился сплетнями, похабными шутками и, конечно, азартом. Здесь найти компанию для игры в карты было проще простого, если у тебя было, что ставить. Никому и дела не было, альфа ты, бета или омега – перед карточным долгом равны все. Ну, кроме Эрвина, как тот самонадеянно считал.       Ведь он чертовски хорошо играл в карты.       Не всегда честно, разумеется.       Завсегдатаи таверны, когда-то досадливо восклицая нелестные выражения, уже привыкли к самодовольному сиянию синих глаз этого хитрого рыжего лиса, но новички, особенно альфы, бесновались: как так, их обыграли, да ещё и омега! Эрвину было откровенно смешно с их уязвлённого самолюбия и, пока ему не пытались разбить нос, видеть чужое разочарование было любимой частью вечера.       Сильные соперники были занятны, но всё же редки. Присоединявшийся Гаррет, Варрик или Фенрис делали игру увлекательнее, распаляя азарт и делая исход менее предсказуемым.       Одно Эрвина неизменно расстраивало, заставляло отвлекаться и быстрым взглядом окидывать зал «Висельника» в поисках одного конкретного человека. Андерса, который никогда не присоединялся.       – Неужели тоже Справедливость запрещает? – Эрвин понижает голос, слегка пихает лекаря локтем в бок, на что тот смотрит устало и скептически.       – Не вижу смысла.       Но Эрвин не был бы Эрвином, если бы не уговорил сыграть хотя бы раз. Хотя бы с ним наедине, «Андерс, даже не на деньги, на желание! Не страшное! Я обещаю».       Хоук заплатил за комнату в таверне, где они, расположившись на полу, играли в карты. Андерс вытянул свои длинные ноги, и Эрвин готов поклясться, что смотрел на них чаще, чем в свои карты.       – Не отвлекайся, – ласково и смешливо пожурил его Андерс, а Хоук зажмурился от смущения на пару секунд – так глупо попался.       – Тебе же лучше. Разве ты не хочешь выиграть? – Он произносит на выдохе, напускная небрежность становится чуть убедительнее от половины бутылки вина.       Андерс качает головой, слегка улыбается. Смотрит на карты в своих руках. Они продолжают игру почти что молча, изредка перекидываясь парой фраз. И это была одна из самых уютных, пусть и тихих партий, которые были у Эрвина. Расслаблял и тонкий шлейф аромата трав, будто преследующий лекаря. «Неудивительно, – проносилось на периферии сознания, – он же лечит людей, столько возится среди порошков и травяных настоек». Всё чаще мелькающее откровение, что Андерс немаловероятно мог оказаться альфой, откидывалась ради мнимого спокойствия настороженного Эрвина. А тем временем в опьянённом сознании так крепко поселилось желание уткнуться в шею Андерса и сделать пару глубоких вдохов. И он неосознанно вздохнул, чуть подавшись вперёд, почти выронил из рук карты – голова кружилась от мыслей, атмосферы лёгкости и непринуждённости, а может и от вина, которое оказалось на редкость неплохим. Но они продолжили играть, ведя счёт, который всё равно складывался в пользу Эрвина. Андерс, если честно, преотвратительно играл в карты. Но было ли это важно сегодня?..       – Знаешь, – начал Хоук, уже достаточно опьянённый, чтобы подняться с места и через пару секунд плюхнуться рядом с Андерсом, склоняясь к нему, почти коснувшись носом его щеки, – я, кажется, влюблён. Впервые, представь.       – Да? В кого же? – Его голос ровный, и Эрвин издаёт тихий смешок, слегка скользя вниз. Андерс замирает, а рыжий негодник утыкается носом ему в шею, несколько раз глубоко вдыхая и выдыхая. Затихает, будто не собирается отвечать, а потом всё же что-то неразборчиво бормочет. Так тихо, что мужчина не слышит и не разбирает слов, маняще щекотно сказанных в его шею.       – Эрвин, если хочешь сказать, то говори чётче и не мне в шею, – получается тихо, но уверенно.       А Эрвин поднимает голову и склоняется к лицу Андерса настолько, что их кончики носов касаются. Его глаза блестят почти лихорадочно, и он облизывает губы так, что остаётся лишь затаить дыхание. Кажется, Андерс слышит, как бешено колотится сердце его визави. Или это его собственное?       – Я до безумия влюблён в тебя.

***

      Бывало, сон не шёл от кошмаров, преследовавших его не только от скверны в крови, но и навеянных прошлым в Круге магов, всплывающими в памяти печальными глазами матери в их последнюю – прощальную – встречу или же смертью Карла, который и помогал не сойти с ума в башне под бесконечным надзором много лет. Сейчас же… долго силясь отогнать непрошенные мысли, Андерс поддаётся их потоку, уставившись в тёмный, пошарпанный потолок комнаты, в которой приходилось как хранить травы, так и жить. Не то, чтобы сейчас его беспокоили подобные условия, жизнь в Клоаке в целом не славились комфортом и аристократским размахом. Здесь было просто затеряться среди массы отчаявшихся, ступивших на скользкую дорожку, людей, и это долгое время было тем единственным, чего желал Андерс, – раствориться.       Но с появлением Эрвина в его жизни всё стало сложнее.       Этому юному пылкому магу хотелось соответствовать. Появлялось, как ни странно, и желание защитить. Андерс знал, что это не было слепым инстинктом по отношению к омеге – слишком сложными были чувства, которые он испытывал, думая о Хоуке. Хотя тот не то, чтобы нуждался в защите. Он был сильным и самостоятельным, мог легко дать сдачи – что словесно, что физически – и это придавало ему шарма вместе с теми редкими смущёнными просящими взглядами, которые Эрвин периодически дарил Андерсу.       Они не говорили о том, что почти произошло за игрой в карты в «Висельнике», когда маняще мягкие и пухлые губы Эрвина были так близко, и Андерс почти был готов притянуть его к себе и жарко поцеловать. Или не только поцеловать…       Но Хоук был пьян, и это означало воспользоваться состоянием невыносимого мальчишки, которого пришлось всеми правдами и неправдами уговаривать просто лечь спать. Карты забылись, как и все события ночи, следующим утром. И Андерс тактично не давил, хотя волнение в груди не давало отпустить ни горячный шёпот, ни яркий взгляд, ни произнесённые слова.       Андерсу стыдно было признаться, что он… боялся.       Боялся, что Эрвин в нём разочаруется, стоит ему просто увидеть больше. Столько, сколько Андерс хотел бы показать и рассказать, если бы мог довериться. Но сильнее, чем разочарование в искрящихся синих глазах, он боялся найти опустошение.       К сожалению, он уже знал, как это выглядит. Тогда, после их экспедиции на Глубинные Тропы, Эрвин фактически потерял младшего брата. И сердце Андерса разрывалось от того, каким несчастным и потерянным был его огненный мальчик. Но есть ли в таких случаях верные слова? Есть ли то, что точно успокоило бы его? Хоук до ужасного хорошо умел прятать боль и истинные чувства за улыбкой на лице, но глаза его выдавали, как бы искусно он ни прятался за искристым смехом и спонтанными шутками.       В такие моменты Андерс страшно хотел защитить его от всего мира, даже если всё вокруг придётся разрушить. И Справедливость чаще не противился таким мотивам, что пугало и воодушевляло. Но пока Андерс жалел, что жестокая реальность всё больше и больше отпечатывается на увлечённо-восторженном Эрвине, которого нельзя было спрятать, точно хрустальную розу, от ветра. Потому что он не был хрупким и не нуждался в спасении, отважно даруя безопасность всем, кроме себя.       Но пока в его силах будет хоть немного способности защитить и помочь, Андерс не оставит его. Даже если они никогда не будут вместе в тех ролях, о которых, кажется, не стоит даже мечтать.       Андерс мотнул головой, будто силясь отогнать апатичные настроения, и поднялся, чтобы налить себе немного снотворного отвара. Лишь мысли тягуче, но неумолимо возвращались к Хоуку.       Как он сейчас?..

***

      После неоднозначного спасения сбежавшей из Круга девчонки, Эрвин понял — ему следовало догадаться раньше.       Не то, чтобы у него совсем не было предположений, но из-за собственных предубеждений глупые мысли о вторичном поле Андерса отметались сразу же: тот был слишком тактичен, спокоен, мягок. Слишком много «слишком». Или страхов, отрицаний и заботе о собственной безопасности, селящейся на подкорке, каким бы сильным и способным постоять за себя Эрвин ни был. Андерс не виделся ни небезопасным, ни тем, кто мечтал обзавестись нежной робкой омегой, вечно сидящей дома.       А может…       Эрвин встряхнул головой, позволяя прическе, итак изрядно растрепавшейся в бою, испортиться совсем. Он вздохнул.       Тогда, когда Андерс — и Справедливость – был в ярости, гормоны, взыгравшие инстинкты, взывающие к чему-то совсем первобытному, почти заставили Хоука оцепенеть. Так было и в церкви, в первые дни их с Андерсом знакомства и в первой же совместной передряге, но сознание отказывалось признавать и принимать очевидные факты, следуя по нетравматичному пути игнорирования. Сейчас всё было иначе. Резче, ярче и опаснее. Эрвин знал – Андерс бы сорвался. Но именно в тот момент казалось, что, открой он рот, ни звука произнести не получится. Это то самое, чего так он так боялся в отношениях с альфой – поддаться чужому контролю полностью. Доверять людям, особенно практически вверяя им себя, дело опасное; тот риск, на который бы Эрвин не пошёл.       Однако…       Он был больше, чем взыгравшее желание молчать и не высовываться, не бывшее его настоящим желанием. И это была терминальная стадия, открывающая истинные мотивы и чаяния.       Эрвин хотел быть с Андерсом.       С Андерсом-бетой или с Андерсом-альфой – плевать, он справится. В конце концов, мужчина никогда не пользовался возможностью, предоставленную статусом альфы, хотя возможностей за три года их знакомства было предостаточно. И Эрвин был не слепцом, прекрасно замечая, каким взглядом Андерс смотрел на него – на друзей так не смотрят.       Он и сам был ничем не лучше.       Постоянные касания, чрезмерная забота о безопасности одного конкретного отступника из сотни. И ноги постоянно несли его в самое мрачное место Киркволла, в его единственный, светлый и тёплый, пусть и тревожный на той самой опасной грани между жизнью и смертью, надеждой и отчаянием, уголок. Хоуку стоило признать самому себе, что в этот раз принципами можно поступиться, а чувствам можно попробовать поддаться. И вот снова, разобравшись с делами, заметя следы после инцидента с девчонкой из Круга, Эрвин спешит. Боится ли он не успеть? Отчего-то да. Андерс был не в порядке. Андерс, возможно, нуждался в нём так же, как и сам Эрвин в нём.       И потому, залетая в злачные подворотни Клоаки чёрно-рыжим вихрем, он молился, чтобы его голос не дрогнул, а взгляд был переполнен не только беспокойством, но и стойкой уверенностью, что со всем можно справиться. Всё можно решить.       И когда Эрвин произносит, шёпотом, но чётко: «Ты не чудовище», с него не сводят взгляд. «Ты ошибаешься» непроизнесённой тяжестью повисает в воздухе, необличённое в настоящую, режущую слух форму.       Эрвин берёт Андерса за руки, грея чужие ладони в своих, горячих. И пальцы его, такие холодные, дрожащие. Нервное, наверняка. Крепкое, надёжное касание – немое обещание преданной поддержки.       «Увидь её. Прими её. Прошу».

***

      Что-то неумолимо поменялось.       Эрвин не знал, были ли перемены в нём или в безликом мире вокруг, внезапно прекратившем быть столь воинственным, несмотря на пылающие огни житейских киркволльских страстей, с которыми ему же и приходилось разбираться. Но, выходя на мощёную улицу Верхнего города, он не чувствовал себя чужим и не казался себе же одиноким, непринятым и отвергнутым. Ему было, к кому прийти – впервые за многие годы это был не брат, а кто-то родной по-иному.       Но ему не хватало простых посиделок в Лечебнице, наблюдая, как Андерс терпелив и внимателен к каждому больному. Ему не хватало и «дружеских» разговоров в таверне, когда их колени ненавязчиво соприкасались на пару минут, но Эрвин, утомлённый ожиданием, чувствовал, как мурашки пробегаются по спине. Что было бы, положи Андерс ладонь на его колено под столом. Что было бы, скажи он что-то своим негромким, но твёрдым голосом?.. Ему не нужно было использовать альфа-феромоны, чтобы Хоуку казалось, что сознание уплывает, плавится. И тогда, в тот день, он впервые задумался: каково это – поддаться своей натуре и провести течку с альфой.       С Андерсом. …который, к слову, так и не дал понять, кем хочет быть в опасной и, как думалось самому Эрвину, вряд ли долгой жизни Хоука.       Быть может, то было лишнее обязательство и обещание, которое ему не стремились давать от нежелания сковывать себя. Круг мог повлиять – вечная диктовка правил игры, и эта мысль вызывала в Эрвине глухое, бессильное раздражение.       Наверное, им нужно было поговорить. Ведь для этого он сейчас стоит, прислонившись к стене лечебницы в Клоаке, не заботясь о чистоте своей чёрной мантии. Но решиться зайти, иметь силы произнести вслух то, что вертится в голове – о Создатель, он лучше зарубит пять драконов!..       Вдохнуть и выдохнуть. Выдохнуть и вдохнуть.       Эрвин переживет и примет любой ответ. Не оставит Андерса независимо от того, что станет с его собственными чувствами.       И...       – Что ты здесь делаешь?       Андерс смотрит на него обеспокоенно и устало – наверняка опять не спал всю ночь. Как и Хоук. Он видит быстрый, цепкий взгляд, осматривающий его на предмет повреждений, и слышит облегчённый вздох, когда ему наконец вновь смотрят в глаза.       Недолго – теперь уже Эрвин отводит взгляд.       Андерсу лишь остаётся осторожно положить ладонь ему на плечо, успокаивающе. По его взгляду было очевидно, что он понятия не имеет, для чего неугомонный Хоук прилетел к нему ранним утром, ведь тот был цел и здоров, пусть его глаза и блестели лихорадочным огнём, а щёки были слегка очаровательно румяны. Был таков соблазн дотронуться до его лица кончиками пальцев и слегка погладить.       Но он ждал, немного тревожно и напряженно, что же скажет сам Эрвин, всё ещё непривычно молчащий. Андерс подсказал бы ему и помог, ощущая желание проявить лёгкую менторскую нотку в их общении и направить мысли юноши в нужное русло, если бы их отношения не переходили в ту самую опасную среду, обещавшую близкую связь, больше похожую на слияние.       — Хотел поговорить? — Эрвин хихикает неловко, улыбается, быстро потирает шею ладонью в перчатке и так же бегло кидает взгляд глаза в глаза, чтобы потом поспешно облизнуть верхнюю губу, будто скрадывая слова, которые сорваться с языка.       — Ты спрашиваешь у меня, чего бы ты хотел? — И его губы растягиваются в дразнящей мягкой улыбке.       — Ох, Создатель, ты же знаешь, что нет! Просто понял, что между нами есть недосказанность. Мне это не нравится. Я бы хотел сделать всё формальнее. Я бы хотел… «Чтобы это было то же, чего хочешь и ты» «Скажи, что тебе это так же необходимо»       Но Андерс молчит, не перебивает, только смотрит и слушает внимательно, уже почти не улыбаясь. И Эрвин уже не знает, чего в нём больше — глупой юношеской решимости, играющей в крови или страха быть отвергнутым и непринятым.       Он влюблялся впервые. Он влюблялся в альфу, чего никогда и не планировал. Это было страшно.       И с той же силой привлекательно.       — Я бы хотел влиять на тебя так, как ты влияешь на меня, — «мои ноги становятся ватными, когда ты смотришь на меня», — мне хочется думать, что ты думаешь обо мне не как о товарище, — «может, ты смотрел на мои губы и хотел поцеловать не единожды», — а как о ком-то большем. О партнёре. Об… омеге, возможно.       Эрвин усмехается, едва последняя фраза успевает прозвучать в воздухе. Андерс видит и понимает, как он волнуется; чувствует его страх быть отвергнутым буквально в изменении его пряно-тыквенного аромата.       Но мир сложнее, чем лёгкая любовная история. Мир больнее, грубее и несправедливее — к двум полюбившим магам-отступникам тем более. …как же хочется поверить в утопию, в которую, конечно, сознательно не верится.       — Ты знаешь, что мы рискуем. Но когда ты так трогательно смотришь на меня, — Андерс тяжело сглатывает, — боюсь, я больше не смогу удержаться.       Эрвин не успевает спросить, что это значит, — его притягивают к себе сразу, неожиданно решительно. И он чувствует на своих мягких пухлых губах чужие, слегка обветренные и более тонкие.       Хоук думает, что он спит, когда зарывается ладонью в золотистые волосы Андерса. Ему кажется, что он не хочет просыпаться, когда их поцелуй из отчаянного, но невинного, распаляется до жаркого, настойчивого, влажного и почти неприличного. Когда его губы прикусывают — не до крови, но ощутимо и так до мурашек приятно, — Эрвин признает реальность происходящего. Он ластится и плавится под чужими прикосновениями, позволяя огладить спину широким движением узкой ладони. Недостаток воздуха — такие глупости, когда спустя долгое время ожидания наконец удается получить желаемое.       Лишь когда голова начинает кружиться больше от ощущений, чем от желания полноценно вдохнуть, Эрвин устраивает подбородок на плече у Андерса, выдыхая от счастливой усталости упавшего груза тайных чувств. Он утыкается носом в шею, успокаивается. Андерс лишь продолжает мягко перебирать пряди густых рыжих волос, непривычно ничего не говоря. Позволяет подумать, решить для себя ещё раз.       Возможно… Эрвин позволит своему отношению к альфам слегка измениться.       И ему так сильно хочется верить, что его доверие не будет предано.