Багровые семена одуванчиков

Одуванчики. Так недолговечны и хрупки, особенно отжившие свое время. Легкого порыва ветра хватит, чтобы унести отцветающие семена, окрашенные, багрянцем чужой крови.       Как неестественна картина приходящая, перед его глазами, но в тот, же момент настолько эмпирически детальна, что становится не по себе.       Демон по имени Льюис держит её крепко. Рей видит гримасу сдерживаемой боли на лице Эммы. А монстр скалится.       Шаг назад, шаг вперёд, словно танец, смертельный… На самом краю пропасти. Шаг в сторону, поворот. Белый плащ на ней развивается. И черная накидка демона окутывает маленькую фигуру подруги, словно капкан. Так не вовремя проскальзывает аналогия с танцем из лебединого озера. Когда злой чародей Ротбардт, накладывает проклятье. Только сейчас не будет проклятье, нет и шанса на спасение.       Льюис держит крепко. Через силу. До кровавых следов на руках рыжеволосой. Рей ничего не может сделать, словно какая-то занавесь отделяет их. Земля осыпается под их ногами невероятно легко. Оставляя лишь, непроглядную черноту не то воды, не то пустоту небытия, с неба капают теплые капли, окрашивая землю алым. Семена одуванчиков летят, и каждый шепчет имя отправленного ребёнка из Грейсфилд хаус. Словно эти багровые пушинки души детей Благодатного дома. Души, что он не смог спасти. Абсурдно, неправильно, бессмысленно. Не мог. Он не мог их спасти, он не Эмма. В нем нет неуемного оптимизма и Розовых очков, нет безрассудного желания спасать всех и каждого. Это не реально. Невозможно спасти всех и сразу, так бывает только в сказках. В глупых сказках со счастливым концом.       Шепот превращается в гомон, невозможно разобрать ни слова, алые семена окружают демона, сцапавшего свою жертву. Вихрь скрывает их, своеобразный танец смерти, становятся быстрее сложнее. И так, иррационально, красивее.       Монстр кружит Эмму вокруг себя. Шаг за шагом, поворот за поворотом. Под их ногами звенят пустые гильзы и улетают в черноту. На последнем развороте он берет её за горло, поднимая над землёй. Демон ласково, словно мама, приглаживает её волосы, Рею тошно от этого сравнения, но другого нет. Рука, если конечно можно это назвать рукой, спускаются, ниже вдоль шеи, играя кончиками когтей по вытатуированным цифрам, царапая нежную, тонкую кожу до мелких ссадин.       Эмма рычит, сопротивляется, смотрит озлоблено, не может дышать, но не сдается. Нужно выстрелить. Выстрелить ему в голову. Отвлечь.       Разум работает, ищет, просчитывает оптимальные варианты, тело не подается, чертово оцепенение. Словно пытка.       Когти проходят по плечу, разрыва податливую плоть. Кровь брызгает багрянцем. Пушинки одуванчиков останавливаются, замираю, впитывают в себя цвет. Словно она, её кровь — плата за их жизни. Неправильно. Неверно.       В ушах раздаётся истошный крик. Рей не может отвернуть и перестать смотреть, не может кричать ни голоса, ни тела нет. Только разум, лихорадочно работающий и понимающий, что не может никак это остановить и от осознания паникующий все больше. Демон слизывает кровь, скалясь. Рею хочется вырвать его когти, вырвать прогнившее сердце, что бы он сдох в самой настоящей агонии. — Время вышло, Эмма…       Четыре длинных, словно клинки когти входят в живот Эммы, протыкая насквозь. На плаще расцветает, еще больше багровых пятен. Тонкие алые ручейки сливаются с вытекающей кровью из-под ребер. Отжившие свой век семена одуванчиков впитывают в себя кровь. — ЭММА!       Рэй просыпается, резко подскакивая, едва не свалившись со стула. Дышит загнано, сердце колотится, так, словно он пробежал несколько миль. Мозг не соображает, кошмар был слишком ярок. Странное свойство разума. — Рэй, ты в порядке? — Раздается рядом, хриплым от сна, но настолько родным голосом, что все дурные предположения вмиг пропадают.       Брюнет поворачивается, зрение быстро привыкает в полутьме комнаты лазарета. Свечи уже догорают, в тусклом оранжевом свете, он не видит, выражения её лица, но знает наверняка, что она забавно хмурится. Её жутко не нравится, что он порой не ложится до утра. И с тех пор как очнулась, старается выровнять его напрочь сбитый режим. Он, молча, прикасается к её теплой щеке, чтобы убедиться в реальности происходящего, поглаживая похолодевшими пальцами нежную кожу, словно желая понять, что все ссадины зажили, а затем обнимает, крайне осторожно, швы еще воспалены и сильно болят. — В порядке, теперь в порядке.