Глупости

      Последние сутки июня медленно, но верно подходили к концу, однако накопленный за время дневного зноя жар от асфальта поднимался, нагревая и без того тёплый воздух. Июнь в этом году выдался таким жарким, что власти в СМИ призывали население не выходить на улицу и по возможности избегать духоты общественного транспорта.       Димина мама, уехавшая на весь месяц в Минск по работе, донимала сына надоедливыми предостережениями и умоляла его отказаться от берцев, кожаных штанов и курток, сплошь забитыми нашивками и надписями белыми маркерами. Но как же мог Кольцов, как истинный панк, отказаться от своих идеологических принципов и носить обычные шорты с майками, как все «нормальные» люди! А потому юноша попросту выходил на улицу после семи вечера, когда опасность получить тепловой удар снижалась.       Таких, как Дима, встретить в двадцать первом веке можно было лишь в клубах и барах, куда захаживали такие же увлечённые панком люди. Они ходили шумными группами, пили пиво, курили, не стесняясь, громко смеялись и периодически приставали к проходящим мимо людям.       Кольцов к их числу не относился. Он вырос в семье, где каждый чётко знал своё место, и, став уже жить отдельно, парень, хоть и придерживался идеи анархизма, подразумевавшей абсолютную свободу, всё же в некоторых рамках себя держал, за что и снискал уважение всех посетителей «Подполья», тоже панков, но тоже вышедших из более-менее приличных семей с крепкой системой ценностей.       Дима, конечно, мог материться и пить, не просыхая, но только когда рядом не было его зазнобы.       Яна Кинчева, однофамилица лидера группы Алиса, Константина Кинчева, ещё при первой встрече показалась Дмитрию весьма умной и бойкой девицей, знавшей себе и другим цену. Когда юноша только увидел её, то не смог понять, видел ли её когда-либо раньше, или это был просто мираж. Никто из посетителей «Подполья» не водил здружбы с Кинчевой, и единственной, кого она находила достойной своего общения, была Наташа Серова, отчаянная поклонница панк-рока и в особенности группы The Clash.       В мае, когда все студенты были обеспокоены будущей летней сессией, Наташа и притащила Яну в «Подполье», чтобы та наконец ощутила дух настоящей, по её мнению, свободы. Кинчева, к слову, себя панком не считала и, как потом она рассказала поражённому и одновременно приятно удивленному Диме, в боготворимом представителями данной субкультуры анархизме она видела лишь утопию и даже открыто насмехалась над теми, кто слепо верил в него и называл анархию матерью порядка. — Зачем же ты тогда сюда ходишь так часто, если тебе не по душе наши идеи? — спросил её как-то Кольцов, в тайне любуясь тем, как ловко она обхватила губами электронную сигарету, а потом выдохнула белоснежный, медленно клубящийся дым, то ли случайно, то ли нарочно, прямо ему в лицо. — Я прихожу сюда наслаждаться музыкой, а не гоняться за идеями и сидеть в пьяном виде, рассуждая об утопичности анархизма. Панк меня привлекает только как направление в музыке и больше ничем, — бесстрашно и невозмутимо отвечала Кинчева.        Её лицо излучало упрямое спокойствие, и во взгляде холодных, но живых глаз не было и тени лжи или злости.       Яна Андреевна не стеснялась своих слов, порой безрассудно продвигая свою позицию, и Дима сначала опасался за то, что эта своенравная особа однажды получит по губам за такую смелость. Однако он ошибался: Яна была не так проста, как ему думалось сначала. Она прекрасно знала, что и где говорить, а самое главное, она всегда умела вовремя остановиться и замолчать. Каждое произнесённое её устами слово, было заранее продуманно, отчего сама речь Кинчевой ласкала слух своей чёткостью и даже резкостью.        Внешностью небеса её тоже не обделили, хоть и красота Яны могла понравиться не всякому. Она была невысокая, чуть выше среднего, немного худощава, с чёрными подстриженными в стиле Цоя волосами, которые, скорее всего, Кинчева красила. Пронзительно смотрели тёмно-зелёные, как поздняя августовская трава, большие глаза, вечно проведённые чёрным, подвижные тёмные густые брови то появлялись, то прятались под пышной чёлкой, маленький курносый нос делал её лицо несколько кукольным. Острые скулы и чуть пухлые, но кажущиеся тонкими из-за дурацкой привычки задумчиво их сжимать, губы, придавали ей какую-то странную и необъяснимую возвышенность и притягательность.       Одевалась Кинчева в основном в трёх цветах: красном, белом и чёрном, и из такого плана одежды состоял весь её гардероб, в котором пара тонких летних платьев в полоску и цветочек смотрелись до жути нелепо. Высокие ботинки и кроссовки на большой тяжёлой платформе, порой нелепо смотрящиеся на худых ногах других девушек, идеально шли ей и придавали шарма.       Дматирий Владиславович был совсем другим, чего стоил только его ирокез, цвет которого менялся практически каждый месяц! Чёрное зимой и летом, тоже грубая обувь, огромное количество цепей везде, где только можно, кольца с черепами и многочисленные подвески с такого рода изображениями — все это составляло ежедневный образ Дмитрия Кольцова во все времена года.       Он не любил молчаливых людей и сам болтал, не замолкая, и многим приходилась по душе его речь, хотя она и не была такой же пронзительно чёткой, как у Яны.       Часы показывали половину десятого вечера, когда молодой человек подошёл к гаражам, особенному месту, располагавшемуся совсем рядом «Подпольем». По выходным здесь можно было запросто встретить толпу пьяных бездельников с цветными волосами и странной одежде, сосущих пиво под кривой аккомпанемент расстроенной гитары «Урал». А вот в будние дни тут царило безмолвие и покой, и именно поэтому Дима и решил встретиться с Яной тут. Кинчева уже приходила сюда раньше с Натальей, и иронично посмеиваясь, назвала его «трэп-хатой без крыши», отчего все те, кто был в тот вечер с ней, поклялись более с ней не общаться. Кроме, разумеется, Наташи, которая была в тот день пьяной в дрова и не особо помнила содержание вечера.       Приставив к одному из разрисованных граффити гаражей ржавую грязную лестницу, Дима поднялся наверх и снял куртку, которую постелил на крышу, а после сел. Отсюда был виден пустырь, а далеко впереди — дома и чёрные силуэты деревьев, очерченные как на древней китайской картине, на фоне бледного ближе к западу неба. Кольцов выудил из рюкзака сигареты и затянулся, расслабляясь от проникающего в лёгкие дыма. Он давно не делал этого, сам не зная, почему. — А мне ведь сказал, что собираешься бросать, врунишка, — раздался чуть охрипший голос Яны из темноты под ногами Дмитрия, который тут же вытянул шею, пытаясь рассмотреть девушку. — Я вырос и отчитываться перед тобой не стану, мамочка, — беззлобно огрызнулся юноша и подал Кинчевой руку, помогая той подняться к нему на крышу. — Будь я твоей мамой, ты бы уже спать ложился в это время, сынок, — как всегда точно отшутившись, она села рядом, точнее, плюхнулась, наплевав на грохот пригнувшегося под её весом железа.       Они, одновременно засмеявшись, прижались друг к другу, сцепляя руки и касаясь головами. Яна даже тут умудрялась вести себя вольно, совершенно не заботясь о комфорте Кольцова, закинув свою ногу на его. — Ну что, как идут твои дела с написанием музыки? — осведомилась девушка, внимательно глядя на ночную тьму ясных небес, освещённых тонким острым месяцем и миллиардами звёзд. — Я скоро выложу свой первый альбом, а следом за ним сингл, — не скрывая гордости, сказал Дима, а Яна подняла бровь, и, хотя её не было видно под чёрной челкой, Кольцов уже интуитивно угадал это действие. — А почему сингл не войдёт в альбом? — Там другая вселенная уже, к альбому она отношения не имеет, — начал объяснять юноша, в чьих глазах искренняя заинтересованность так и играла, давая понять, что дело своё парень по-настоящему любил. — И ты, значит, веришь в другие вселенные? Как в Звёздных войнах что ли? — голос Яны был наполнен недоверием и некой беззлобной насмешкой, но за это нельзя было обижаться на такого хорошего и доброго человека, как она.       Дима уже успел изучить её характер и понять, что сыплющийся из уст Кинчевой сарказм — всего лишь защитная реакция, уже привычная для девушки модель поведения, с которой она не расставалась даже наедине с ним. — Ага. Верю. Анархия этого не запрещает, — усмехнулся юноша и, отстранившись для удобства от заинтересованно смотрящей Яны, начал, активно жестикулируя, рассказывать о своих идеях. — Я, знаешь, во что верю, — говорил он, воодушевлённо размахивая руками. — Что где-то там, в других галактиках, существуют такие же люди, как и мы. Только всё то, что утопия у нас на Земле, у них реально работает. У всех равные права, никто никого не угнетает, и там господствует безграничная свобода. — И анархия, — вставила Яна и коротко хохотнула, снова сжимая губы в тонюсенькую линию (Дима, кстати, ненавидел эту её привычку). Дмитрий рассмеялся и весело кинул. — А я не верю в то, чего сама не видела. Время на подобные глупости тратить некогда, — фыркнула брюнетка и достала электронку из рюкзака. Через несколько секунд дым стал расстилаться вокруг них, образуя приятно пахнущее кольцо и кутая молодых людей в своей пелене. — А в Бога ты веришь? — Не-а. Это, пожалуй, самый глупый людской способ спихнуть с себя ответственность за свои жизни на кого-то высшего, по воле которого, якобы, всё и случается. Чушь несусветная, — проговорила отрывисто Кинчева и снова сделала затяжку. — А я по-своему, но верю в Него, — задумчиво прошептал Дима и поднял голову к небу и звёздам. — Да ну? И как же? — саркастически прищурилась девушка. — Я не перекладываю на Него ответственность за свои беды, но благодарю за везение, — немедленно ответил Кольцов.       Брови Яны Андреевны сдвинулись к переносице, а сама она о чём-то серьезно задумалась. Когда девушка размышляла, парню она почему-то казалась ещё красивее и загадочнее, а оттого и любимее. — В чём-то ты прав, Дим, — сказала она через несколько минут, а затем улыбнулась и глубоко затянулась, снова выдыхая белый дым в небо. — Ого, ты со мной соглашаешься! Какая неожиданность, прогресс не стоит на месте, — теперь была очередь Кольцова острить, глядя на то, как смешно хмурилась от явно уязвлённого самолюбия, Кинчева. — Только дураки морально не развиваются. Я себя к данной категории людей не отношу.       Подобные дискуссии на абсолютно любую тему не были редкостью: Дима мог позвонить ей по видеосвязи в любое время суток и проболтать с Яной Андреевной до полной разрядки телефона или просто до отсутствия сил на беседу. Яна не была против — друзей у неё особо не водилось, да и кому была охота общаться со странной девушкой с весьма необычными взглядами на мир и понятиями?       Наташе было плевать на её рассуждения, её рассказы были наполнены банальным содержанием: парень бросил, ноготь сломался, подруга залетела во второй раз, кот умер, собака соседки громко лаяла под окном, мешая спать, бывший позвонил и предложил сходить в кафе, араб в Инстаграмм написал…       А Яна, не слушая её бредни, думала о высоком, об устройстве мира, а то и вовсе лезла в телефон, набирая длинное сообщение Дмитрию Владиславовичу, предлагая ему новую тему для разговора. И пока Серова сыпала «очень интересными» историями из жизни своих подруг или своей собственной, Кинчева усмехалась аргументам юноши и с остервенением продолжала писать ему ответы. — Может погуляем? Город ночью чудесен, — предложил Дима, видя, что Кинчева опять ушла в себя и нахмурилась.       Она хитро посмотрела на него и первая поднялась с железной крыши гаража. — А пойдём. Будет зоревать, как в «Тихом Доне» было написано. Бери шинель, пошли домой. — Это же Егор Летов, да? Ну, про шинель, — улыбаясь, поинтересовался Дима и тоже встал, надевая кожанку на крепкие широкие плечи. — Дурак! Это в первую очередь Окуджава, неуч, — Яна подошла к краю крыши и выжидающе обернулась на смущённо опустившего глаза панка. — Руку дай что ли, спуститься надо. — А, точно, извини.       Они ушли с гаражей, сели в метро и укатили в центр, где гуляли до возвращения солнца на небосклон, а затем долго целовались на Патриарших, на той самой скамейке, где сидели, возможно, герои «Мастера и Маргариты». Яна с Димой распрощались в пять утра, когда Кинчева заявила, что хочет спать и попросила отвезти её домой. — Одна боишься идти? — пошутил парень, надевая на плечи рюкзак и помогая брюнетке встать со скамейки и беря её тонкую руку с длинными изящными пальцами, усеянными кольцами в свою ладонь, от гитары сильно загрубевшую. — Нет, просто женщина, идущая под утро домой, может быть воспринята неверно, — под конец фразы Кинчева погрустнела и опустила глаза. — Мне того раза в шестнадцать лет хватило. — Прости, Ян. Не знал. — Плевать, пойдем уже, а то я прямо тут спать лягу!       Что они нашли друг в друге? Скорее всего то, чего в них самих не доставало и что они почувствовали друг в друге в первую минуту знакомства.       Наступил июль, новый месяц, новая жизнь. И тогда никто из них ещё не знал, что в середине этого месяца Кинчевой Яне Андреевне, стоя на одном колене, с волнением и страхом в голосе предложат сменить фамилию на Кольцова и жить долго и, возможно, счастливо, в двушке на окраине Москвы.