У него черные глаза

У него черные глаза. Я смотрел в них лишь однажды, на первом курсе, когда наивным ребенком только вступал в магический мир. В них горело пламя ненависти. Как я позже узнал, к моему отцу. Он всегда его ненавидел, а за него и меня. В его глаза было больно смотреть, а потому я и не смотрел. Помогал его рост - всегда можно было рассматривать мантию и, иногда, быстро опустив глаза, его руки. У него длинные пальцы. Я бы не назвал их красивыми, скорее очень правильными для того, чем он занимается. Когда я впервые увидел, как он быстро и четко пишет на доске рецепт, или как уверенно и вместе с тем бережно перемешивает кипящее зелье, точно зная сколько раз и как это требуется, я был заворожен этим. Тогда я, конечно, ничего не понял, в груди еще клокотала обида на несправедливое обвинение, но все же, в гуле шепотков однокурсников я не мог не смотреть на его руки. На его фигуру в развевающейся мантии. Мне казалось, что пожелай он, и тут же обратится летучей мышью, которые, как любил пугать меня Дадли, непременно однажды прилетят за мной. Его руки с узловатыми тонкими пальцами проворно нарезают ингредиенты, держат перо, проверяя наши эссе. Иногда он, задумавшись, прикасается ими к волосам, а затем резко вскидывает голову, запрещая себе даже такое подобие ласки. А ласкал ли он вообще кого-нибудь? Ощущал ли ласку в ответ? Когда я думаю об этом, сердце бьется быстрее, и на миг не хватает воздуха. Вот бы решиться и словно невзначай коснуться его руки, передавая свиток с эссе... Или, может, потянуться за ингредиентом на самой верхней полке. Пошатнуться, стоя на цыпочках... Быть пойманным его сильными, заботливыми руками. Прижаться и, замерев ,желать, чтобы этот миг не кончался. Отдаться его силе и нежности. Впитывать его запах: черный кофе и лесные травы, скрытые от солнца кронами деревьев, мята и, если прикрыть глаза, забыться - дрова в камине, теплый глинтвейн, специи и... дом. Настоящий, тот самый, мой. Которого никогда не будет. Его мантия похожа на саван, только вот я знаю, что даже его смерть не заставит меня разлюбить. Но это и не нужно ему вовсе - любовь мальчишки, нелепого, глупого, вечно влипающего в неприятности... На его уроках я всегда сажусь позади Гермионы, но лишь потому, что даже так - слишком близко. И в тоже время слишком далеко. Я вспыхиваю от обращенного на себя его взгляда и, чтобы не выдать себя, быстро отворачиваюсь к друзьям, смеюсь даже. Сердце стучит, и я незаметно усиливаю под котлом огонь чтобы, если заметят, списать все на пар и кипящее зелье. Лицо свое горящее и взгляд, вероятно, безумный. Рядом с ним я превращаюсь в одну лишь воплощенную дерзость, потому что - только так и могу. Расслабиться, довериться - нельзя, ведь он не ответит. Хмыкнет лишь, а потом презрительно скривится: - Лучше бы вы были, как ваш отец, Поттер. А вы просто жалкий. В тот день я не выдержал. И откуда только храбрость взялась, наверное, не зря я гриффиндорец. Решил тогда - или сегодня, или никогда, терять мне нечего, до экзаменов месяц, а потом мы расстанемся с ним навсегда. И меня отпустит. Наверное? Гермиона говорит, что время лечит, только вот я не верю ей. И все равно иду туда, как узник на плаху, и на губах торжествующая улыбка. Была бы, если бы они не дрожали предательски. Он сидит за столом. Злится. Чужие эссе разлетелись по полу, и я быстро смотрю на них, словно судьбу свою пытаюсь прочесть. Тяну время, но оно мчится, как паровоз на полном ходу, и он сметет меня, если я не... Спрашивает, чего мне надо. Логичный вопрос, правда. А чего? Его. Его всего, с мантиями и сюртуками,с чернильницами и чужими эссе, с тонкими губами и блестящими, пахнущими травами волосами. С длинными пальцами и... Вскидываю голову. Смотрю с усмешкой. (Отработка, Гарри? Да ты идиот!..) До того, как он успевает скрыться в своем кабинете, до меня все же доходит. Он дрожит. Весь, как натянутая струна, и кожа его будто прозрачная, а под ней душа. И нежность. И только с ним я бы хотел... Поспешно хватаю кусок пергамента... "И если погаснет солнце, я бы хотел встретить конец не один" Не знаю, почему именно эта фраза, и поймет ли... Не важно. Остатки мыслей сметены набатом стучащего в ушах сердца. Только бы не передумать. Трясущиеся руки сворачивают журавлика, как учил Малфой. Вроде, неплохо получилось. Оценит? Мерлин, как глупо! Когда он выходит из комнаты, его взгляд прожигает. Какие-то доли секунды я держусь, а потом... У него черные глаза. Нет, это глаза летней южной ночи, сладость серенад, волнующий запах моря... Мы обязательно поедем на море, правда, Северус? Молчит. Ведь и я молчу, но не могу, не в силах сейчас отвести взгляд. Меня затягивает, засасывает в водоворот его души, и страшно, и почти больно, но я знаю, что там, на самом дне будет счастье. А еще также отчетливо понимаю, что если сейчас промолчу, то и он промолчит. Отвернется. Уйдет. А потому я, зажмурившись и чуть прикусив губу делаю шаг (полшага?), протягиваю руку и лишь едва касаюсь кончиками пальцев его волос. Он не отстраняется. Прямой, как струна, но сейчас кажется, что одно неосторожное движение и... нехотя отвожу руку. Она тяжелая, будто не моя, будто не хочет и не должна мне подчиняться, но все же подчиняется. На кончиках пальцев я все еще чувствую мягкость его волос. Лицо пылает, в глазах вызов (привычная маска), но я чувствую, как сметая все преграды на него сейчас выливается та самая, сокровенная, нежность. Моя слабость. Моя любовь. Опускаю глаза, шумно дышу, рискуя совсем не услышать такое тихое и будто родное, неуверенное еще: - Гарри... В любви признаются по-разному. "Я тебя люблю", "Ты мне нравишься", "Ты - единственный". В моем признании в любви пять букв, в его - семь. Потому что я, конечно, еще не веря, но уже чувствуя бурлящее тепло и реки нежности на двоих смотрю на него и, сдерживая себя, также тихо выдыхаю: - Северус...