Розы и кровь

Ты опять кашляешь. Твое горло опухшее и красное. Каменный пол моей темницы сплошь усыпан черными, слипшимися от твоей крови, лепестками. Ты сидишь на этом полу, развалившись, как на диване, и нагло, сумасшедше улыбаешься. То на меня смотришь, то в пустоту. Твоя улыбка свела с ума многих, но не меня. Она прекрасна. Раз за разом ты спрашиваешь, почему… Почему не оставил тебя?.. Ты идеален. Я гораздо больше сошел с ума, чем ты себе можешь представить, поэтому твоя улыбка не пугает меня нисколько. Ты сидишь в этих цепях… Запястья в крови и гноятся, каменный пол. Все пропахло сыростью. Я приду к тебе в полнолуние. Это уже становится традицией. Кроме нас в этом замке никого нет… Он стоит в глуши, далеко от общества. То, что нам с тобой и нужно. Я прихожу к тебе раз за разом и все время вижу… Ты кашляешь кровью и цветами… Кого ты любишь? О, мой милый Союзик, я заставлю любить только меня. Эти розы… Тебе так идёт красный цвет, ты бы знал. А мне черный больше к лицу. Каждый раз, как я вижу эти блядские лепестки, во мне поднимается волна жгучей ревности. Кого ты любишь, черт возьми?! Кто это существо?! Я твою любовь всем сердцем ненавижу. Ведь любишь ты практически вечность, еще на нашей войне кашлял, а война наша была давно, очень давно. Никто не ответил тебе взаимностью. Никто даже не спас тебя, когда они заперли тебя здесь! Так почему ты продолжаешь любить? Почему продолжаешь давиться этими лепестками? Я знаю, зеленые стебли уже обвили плотной клеткой твое сердце, но все еще можно повернуть назад. Если ты разлюбишь сейчас, разочаруешься в своей пассии, цветы в твоем сердце завянут, и ты вылечишься. Все будет в порядке. Я смогу любить тебя столько, сколько захочу. — Кто это? — шепчу я прямо в твои губы, прижимая тебя за горло к каменной стене. Ты молчишь. Рот открывается, и оттуда вываливается целая черная роза. Слегка помятая, в твоей крови. Почему так быстро?! Почему этот кто-то не оставляет тебе и шанса на жизнь?! Шанса на взаимность?! — Он или она? — Он, — ты почти сдаешься, но я вижу это упрямство в твоих глазах. И мне наплевать. Страх комом сжимается в горле, заставляя сжать твою шею еще сильнее. Ты можешь умереть. Скоро цветы забьются во все твои легкие, и ты не сможешь дышать. Паника заставляет мое сердце биться чаще. Мне страшно, очень страшно. — Европеец? — Да. Кто бы сомневался. Вокруг тебя вечно вились стайкой шлюховатые европейцы. Почему бы одному из них и не пленить твое сердце? Ведь они все такие тонкие, изящные, приобщенные к культуре. А еще лицемерные. Каждый из них противен мне до брезгливости. Да, когда-то Европа была центром, мировым центром, невероятно быстро развивающимся и имеющим большие колонии, но сейчас она зачахла. Завоевать их мне ничего не стоило, тогда как ты… — Он знает? — Нет, — сипишь ты в ответ. — Почему? — я отпускаю твое горло, и ты съезжаешь по стене на пол. Твои руки подняты над головой — их держат цепи. Еще несколько минут назад мне это нравилось, но теперь начинает раздражать, — Ни один из них тебе бы не отказал, — произношу очевидное. В цепи тебя заковал не я, а твои бывшие дружки. И я не могу их снять. — Он не шлюха. Он вообще не такой, — в твоем голосе слышно восхищение. Я стискиваю зубы от злости. — Ты ослеплен, — замечаю я, — Среди европейцев таких не водится. Ты почему-то смеешься. Я стою посреди твоей темницы, как дурак, сложив руки на груди. Вообще, ситуация в самом деле абсурдна: к тебе, герою войны, меня, в этой войне проигравшего, приставили, как охранника, без права выбора. — Кто он? — отчаянье, наверное слишком сильно сквозит в моем голосе, ведь ты странно на меня смотришь, — Скажи, и я… Я приведу его! — Глупости, — ты что, не веришь мне? — Тебя даже наружу не выпустят, не то что… — Да плевать! Ты же умираешь! — перебиваю я. Тебя душат цветы, а я даже не знаю, из-за кого. Раньше я не подозревал о том, что у меня есть сердце, но сейчас я слышу, как гулко и тревожно оно бьется где-то под ребрами. Я садист и моральный урод, но почему тогда мне так больно от того, что скоро ты перестанешь дышать и превратишься в безжизненную куклу? Я бы смог любить тебя тогда хоть пока не погаснут звезды, но сама мысль об этом невыносима. — Тебе ли не все равно? Ты же этого и добивался, — твой голос звучит тоскливо. Как будто ты уже умер. Как будто ты хочешь умереть. — Неправда, — выходит как-то по-детски обиженно. Ты смотришь на меня, и почему-то опять улыбаешься. А я не могу ничего — ни поцеловать тебя, ни даже обнять — тогда шипастые розы задушат тебя быстрее, — Просто скажи, кто он! — Не могу. К тому же, от него точно не жди взаимности. — Под моими пытками быстро тебя полюбит, — плотоядно и заискивающе заметил я. — Ты не сможешь его пытать, — уверенно заявляешь ты, — И заставить не сможешь. — Почему это? — А, например, Германию смог бы? — я подозревающе прищуриваю глаза. — Это Германия? — все сходится! — Нет, — ты закатываешь глаза. Ну блин, как я тогда спасу тебя, если не знаю, кто это? — Э, Фашистская Италия? — сомнительно, но возможно. — Нет, — в твоем голосе мелькает скука. — Германская Империя? — ну вдруг? — Нет, — последний вариант тебя рассмешил. Ты даже почти перестал походить на умирающего. Почти. — Тогда в чем проблема? Остальные либо не европейцы, либо я смог бы! — Ты не назвал еще кое-кого, — на этот раз я думаю довольно долго, но на ум никто не идет. — И кто же это? — наконец сдаюсь я. — Ты. В первый миг я отшатываюсь. Выражение моего лица, видимо, весьма красноречиво, ведь ты будто становишься на несколько лет старше. Я даже не сомневаюсь в том, что это — правда. Ты сейчас не в состоянии так шутить. А потом внезапно перестает давить в плечах. Ком в горле исчезает, и на сердце вдруг так легко и свободно, что кружится голова. Ты смотришь на меня загнанно, колюче. Прости меня, мой дорогой, я столько боли тебе причинил одним своим существованием. Может, без меня тебе было бы лучше, но я слишком эгоистичен, слишком безумно влюблен, чтобы взять и куда-нибудь деться. Теперь я полностью в твоей власти. Отныне и навсегда. Я подхожу к тебе и встаю на колени. Сумасшествие бурлит в крови, разжигает внутри меня огонь. Знаешь, с тобой я никогда не был гордым. Я уже начинаю стягивать с тебя штаны, как ты понимаешь, что я собираюсь сделать. — Мне не надо подачек! — зло шипишь ты, дернувшись. — Глупости, — фыркаю я тебе на ухо, передразнивая, — Меня даже заставлять никогда не надо было. Я первый был готов лечь к твоим ногам и умереть. Ты замираешь, тяжело дыша, и неверяще смотришь на меня. Ты чувствуешь, как розы уходят. Ты удивлен, что я говорю правду, и даже не знаешь еще, можно ли радоваться, или с таким психом, как я, стоит все-таки погодить. — Лишь бы ты только посмотрел на меня, Союз, — заканчиваю я и опускаюсь вниз. Мой рот заполнен твоим членом, и мне по-настоящему хорошо. Он большой, очень большой, а я не особый мастер минетов, но почему-то с тобой мне всегда хочется странных вещей. Ты сорвано выдыхаешь и стонешь, когда я вбираю в рот одну только головку. Цепи, удерживающие твои руки над головой, громко звякают. Мои губы по-блядски влажные, во рту скопилось много слюны, но я не чувствую себя шлюхой. Если я ей и являюсь, то только для тебя. Для тебя — все, что угодно. Я стягиваю с себя штаны до колен и сразу, не растягивая, приступаю к самому главному. Я люблю чувствовать боль, особенно, если эта боль доказывает мне, что мне не снится. Я насаживаюсь на твой член до самого конца. Внутри сухо и немного жжет, и я замираю так. Твои глаза затуманены удовольствием, ты наклоняешься ко мне и мокро целуешь в губы. Я отвечаю, и сквозь дымку сладости, затуманивающей мой мозг, начинаю двигаться. Мои ноги быстро устают, несмотря на то, что ты бедрами подаешься наверх, буквально трахая меня на весу. Но я замираю, пытаясь отдышаться. Звон цепей и твой грозный рык, который пробирает удовольствием до самого нутра, а потом рывок, снова звон, и твои руки оказываются у меня на бедрах. Мир внезапно переворачивается вверх тормашками. Я оказываюсь на полу, прижатый тобой со всех сторон. А потом ты делаешь первый толчок. Так невероятно хорошо чувствовать тебя в себе, но следующим твоим движением у меня вышибает все мысли. В сладком мареве остаешься только ты, твои безумные глаза и твой член, долбящий меня со скоростью торпедной ракеты. После оргазма в голове полностью пусто. Ты навалился на меня сверху, и тоже, кажется, ни о чем не думаешь. Дверь внезапно отворилась, потом кто-то грязно выругался на английском, и она снова захлопнулась. Британия, кажется, приходил. Мы даже не пошевелились. Только ты прижал меня крепче, буквально закутал в свои руки, и я уснул. Конец повествования Рейха. Когда в подвал, служивший раньше темницей СССР, ворвались страны, за него отвечающие, они увидели только порванные цепи и два смутно узнаваемых тела. Их грудная клетка была разорвана насквозь, и в ней виднелись черные бутоны. Плотная стена из живых шипастых лоз не давала подойти близко. В конце-концов, их оставили в покое.

***

Две фигурки, одна большая, другая поменьше, сидели на крыше какой-то заброшенной пятиэтажки. Закат был алым-алым, фигурки на фоне него казались черными силуэтами. — Ты обещал показать мне звезды. — Когда это было-то? — Еще до войны, вроде. — Я обещания всегда выполняю. Смотри. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и сразу стало темно. — Видишь? — Да…