К Одри

«Утром моего первого учебного дня в новой школе я подумала, что на новом месте меня должны, обязаны воспринять как человека, к которому не стоит подходить без особой надобности, чтобы не наткнуться на неприятности. Не буду вдаваться в подробности, но мне пришлось перевестись сюда из-за одного неприятного дельца… И здесь я хотела спокойной школьной жизни, поэтому я вошла в класс, принципиально смотря лишь перед собой, с гордо расправленными плечами, и старательно делала вид, что я здесь всего выше. И ведь у меня вышло! Почти. Потому что, когда я уселась, ты поставила сумку на соседнюю парту и спросила, можешь ли ты сесть. Как-будто я вправе решать, где тебе садиться, или будто я смогу тебе отказать. Ты улыбалась робко, немного неуверенно, но в то же время смело и так тепло, что я, кажется, сразу растаяла, решив, что мне вовсе необязательно иметь репутацию абсолютно непробиваемой стены. Ведь... в каждой стене есть брешь, так? Ты права, дорогая. Я всегда старалась соответствовать выстроенному у меня в голове образу, но лишь когда ты была рядом, этот образ рассыпался, будто меня в мгновение спалили дотла, и оставшийся пепел разлетался от малейшего дуновения ветра. Ты и была той самой брешью в моей стене, Одри. Неужели ты, такая притягательная, открытая и невероятно милая, могла мне завидовать? Полная моя противоположность: светлые ресницы, вздернутый носик, высокие скулы и тонкие, но яркие губы, которые привлекали, манили, когда ты радовала мир самой прекрасной на свете улыбкой. Когда ко мне подошел Майкл Уайт, пригласив прогуляться, я была ему благодарна. За то, что тот помог мне позвать тебя на кофе, натолкнул на мысль об этом. Интересно, решилась бы я на это, если бы не он? Может быть после того, как я проигнорировала его, он был обижен, но тогда мне было плевать (впрочем, как и сейчас). Я поймала твою руку и вывела из школы, а после мы направились ко мне, где отлично провели время. И от того, что я постоянно ловила твои взгляды, меня бросало в жар и казалось, будто во мне горит высокий костер, вокруг которого пляшут и скачут ведьмы, радуясь и празднуя один из своих темных праздников. Может, это ты ведьма? Потому что твои глаза, смотрящие прямо мне в душу, но так наивно и тепло, являются мне во снах. Может, ты околдовала меня? Вот, о чем я думала тогда, и, признаться, я вовсе не против твоих чар. Моя волшебная Одри. Когда ты совершенно внезапно начала избегать меня, ведьмы потушили костер, окончился праздник. Осталась только я и те оставшиеся от костра поленья, медленно тлеющие, готовые снова вспыхнуть, но будто ожидающие на это разрешение. Прошу, дай мне на это разрешение! Я хочу снова как бы невзначай ловить твою руку во время прогулки, касаться тонких пальцев, разглядывать изящный профиль, гладить светлые волосы… Твое влечение… Прошу, даже не начинай думать об этом, как о чем-то неправильным. Разве можно человеку запретить любить? Я так давно заметила, что книжные образы… они мне чужды. Никакого трепета во мне не вызывают крепкие мужские плечи, гордые лица. И в тринадцать лет мне показалось, что это нормально. Ведь разве это плохо – отличаться от остальных? Я давно хочу сказать, что люблю тебя, Одри. Но откуда мне знать, отличаешься ли ты, так же, как и я? Ты отдалилась, бросила меня на растерзание холодным ветрам, не жалеющим моего огня. И я долго не могла выдержать твоего молчания. Мне было непонятно. Неужели ты, увидев во мне такой, по твоему мнению, неправильный интерес, испугалась? Я взяла тебя за руку и постаралась выдать заранее заготовленную речь, но смогла выдавить лишь одно: «почему?» Это прозвучало так жалко, что я совершенно растерянная, постаралась уйти, скрыться от твоего внимательного взгляда, спрятаться от позора. И еще две недели я мучилась, гадая, действительно ли ты ненавидишь меня теперь? Я так хотела тебя коснуться снова, оказаться в твоих объятиях, согреться… А ведь знаешь, Катрин так похожа на тебя. Ее волосы такого же оттенка, разве что без блеска, тусклые и не такие мягкие. И голубые глаза, будто подернутые дымкой, из-за чего они кажутся сероватыми. Но они точно не такие проницательные и родные, как у тебя. Наверное, я нравилась ей. Как ты нравишься мне. Ты права, я невероятно жестока. Я воспользовалась ей, целовала, изо всех сил желая, чтобы на ее месте оказалась ты, милая Одри. Чтобы ты так же хваталась за мои плечи во время поцелуя, чтобы что-то шептала, касаясь моих губ, чтобы… Чтобы это была ты. А несколько часов спустя ты схватила меня за рукав, остановив в коридоре. Уже так я чувствовала, как дрожат твои руки. Ты пыталась что-то сказать, и я узнала себя две недели назад. Тогда мне очень нужна была ты, твои нежные объятия и ласковые слова. Я молча притянула тебя к себе, гладя по спине и утешая, чувствовала, как намокает кардиган и рубашка, но эти мелочи совершенно не волновали меня. В отличие от тебя. Ты перестала избегать меня, и теперь находилась рядом, как и раньше. Но я не чувствовала, что все так, как должно быть. У меня внутри было так пусто… Мне не хватало твоей дружбы, Одри, я жадная, мне нужна вся ты. И мне нужна была Катрин, которая заполняла хотя бы малую часть пустоты в моей душе. В Хэллоуин я решила, что, может, мне нужно отвлечься и хоть раз погулять с Катрин, а не с тобой в ее лице. Как странно это звучит… И пожелав тебе хороших праздников, мы отправились колядовать и веселиться. Но я всю прогулку не могла отвести от нее оценивающего взгляда. Она совсем не похожа на тебя, Одри. Как я могла так думать? Ведь ты гораздо прекраснее, и даже твои глупые смешки и неловкие действия кажутся мне очаровательными. В тот вечер все мои мысли снова были заняты тобой, как бы я ни старалась переключить свое внимание на что-то другое. И встретив тебя в ноябре я услышала вопрос: «Ты любишь Катрин?» «Ты не должна думать об этом» Забудь об этой Катрин! Не думай о ней, прошу тебя, думай обо мне. Я ужасно испугалась тогда, но вовсе не того, что ты всем разболтаешь, о таком я даже думать не смела, я тебя знаю. Я испугалась, что ты увидишь мои чувства, что отвергнешь меня, что возненавидишь. Но возненавидела меня именно Катрин, когда я решила, что так продолжаться не может. Я была ужасно эгоистична, я бросила ее, разбила ей сердце, думая, что понимаю ее, но не осознавая, что мое сердце еще цело. Просто оно потухло и заснуло, ожидая, когда ты снова ворвешься в мою жизнь, переворачивая все с ног на голову и заставляя меня трепетать. Но я долго ждала. Мне никогда не было так холодно, как в тот ноябрь, когда ты смотрела на меня, а в твоих глазах можно было увидеть вопросы, которые ты так хотела мне задать, но на которые я не знала ответа. Что происходит? И я смотрела на тебя в ответ, стараясь передать тебе: «Я не знаю», или: «Я боюсь», или: «Мне больно» И когда нам поручили парную работу, я коснулась твоей руки, передавая ручку. Сделала это специально, тут же почувствовав, будто меня ударяет током. Одно прикосновение вызывало во мне бурю эмоций, но в основном я ощущала лишь боль и тоску по тебе... Я так хотела сказать тебе! О том, насколько люблю тебя. Опровергнуть все твои теории о Катрин. Я отвела тебя в пустой класс, желая поговорить наедине. И все мое красноречие вновь испарилось, стоило мне оказаться с тобой рядом. Набравшись смелости, я начала говорить: «Я не люблю Катрин. Я люблю…» Я не должна была позволить себе слабость. Отвернувшись к окну, пыталась набрать побольше воздуха в легкие, сказать, признаться, но я, очевидно, слишком слаба духом. Никогда еще мне не было так страшно, как тогда. Я вылетела за дверь, оставив тебя одну наедине со своими мыслями и бесчисленными вопросами. Если бы ты не написала это письмо, решилась бы я? Не могу ответить на этот вопрос, потому что не могу долго держать свои чувства при себе, но в то же время боюсь. Кажется, даже до смерти. Но теперь я могу сказать то, что хотела сказать так давно. Я люблю тебя, милая Одри.

Твоя Эбигейл.»

***

Одри сидела в мягком кресле, укутавшись в теплую шаль. Она глядела на скатывающиеся по стеклу капли дождя, на размытый свет фонаря, и все думала об огненных глазах горячо любимой Эби. Теперь она занимала все ее мысли, от которых невозможно было избавиться, потому что проклятая осень, и любой свет, и даже та самая желтая шаль напоминали об игривых искорках в смеющихся глазах… Услышав несмелый стук, она очнулась, и встряхнув головой, будто прогоняя наваждение, встала, направляясь в холл. Коснулась холодной ручки, нажала и замерла на пороге, оглядывая стоящую снаружи девушку, чьи густые кудри сейчас липли ко лбу, а глаза с надеждой смотрели на нее. И один Бог знает, сколько длились бы эти гляделки, если бы Эбигейл не протянула подруге влажный конверт. -Мое ответное письмо, - она дала пояснение, будто оно нужно было, когда на конверте виднелась чуть размытая надпись: «Милая Одри». Сама Одри же потянула Эби на себя, заводя в дом, помогла снять плащ, и, не проронив ни слова, усадила в кресло, устраиваясь на подлокотнике и раскрывая конверт. Дочитывая последнюю страницу, она ощущала, что ее морозит, а сама она дрожит. Письмо выпало из рук и плавно опустилось на пол, когда чужие пальцы ласково провели по ее плечу. И стоило девушке повернуть голову, как они столкнулись взглядами, почувствовав, как накаляется воздух. И если до этого было холодно, сейчас комнату будто растопили, повысив температуру на несколько десятков градусов. Одри убрала мокрые пряди со лба Эбигейл, касаясь ее щеки подушечками пальцев, будто та могла рассыпаться в любой момент. И они не заметили, как их губы соединились, а дыхание сбилось, потому что обе забыли, как дышать. А поцелуи становились все жарче, они слишком долго ждали, слишком долго желали, чтобы соблюдать приличия и этикет. Эбигейл жадно ловила губы подруги, задыхаясь от ощущений, прижимая к себе Одри, как самое дорогое, что у нее было, желая быть ближе. И они обе проклинали эту осень. Проклятая осень. Прекрасная осень. И огонь.