Ничтожество

      Сколько бы времени ни прошло, сколько бы крови ни вытекло из ран — моих и чужих, сколько бы ни было убито врагов и сколько гор бесформенной плоти не оставили борцы против главного зла в этом мире, я все равно буду помнить это, как будто это было вчера. Я не могу забыть. Всегда буду просыпаться среди ночи в холодном поту, сжимая одеяло до боли в пальцах непослушными руками — куда легче было бы, если бы эти глупые, не способные ни на что ладони сомкнулись на моём же горле, всегда буду смотреть на мир и себя по-другому. Я помню все — каждую мельчайшую деталь, каждую морщину в уголке его глаз, каждый блик на поверхности спокойной, прозрачной, словно слеза ребенка, воды. Свет уходящего на запад, чтобы вновь заснуть, горящего ярко-оранжевым пламенем, солнца ласково освещало сокрытый стеной гор город. Все было прекрасным. Я смотрел на это залитое светом солнца, дающего людям невероятную силу хамона, великолепие — на мягкую, как ничто другое, траву, что в этом свете теряла привычный зелёный цвет, становясь нежно-желтой; на огромное небесное полотно, на которое, казалось, истинный джентльмен невзначай разлил апельсиновый сок; на трудящихся в поле людей, напоминавших отсюда мелких, работающих для одной великой цели, муравьишек — но в особенности внимательно на Уильяма. Как же я восхищался им. Чуть ли не больше, чем сейчас. Я могу отличить хорошего человека от плохого по одному лишь запаху. Он сочетал в себе целые мириады прекрасных ароматов, которые отнюдь не мешали друг другу, а, наоборот, идеально гармонизировали. Я обожал дышать им. Солнечная энергия стала одним целым с ним, и он весь светился, купаясь в мягких лучах своего истинного покровителя — солнца, которое уже совсем скоро скрылось бы. Богоподобный — вот подходящее слово для него. Но нет, он был приближен к богам отнюдь не путем Дио, который позорил не только свою семью, но и все человечество, членом которого он сам когда-то был — о нет, эта ужасная пародия на человека, жаждущая власти и крови, разительно отличалась от Цеппели. Уилл был воистину великим мастером. Накапливая силу в себе годами и десятилетиями, тренируясь до изнеможения, чтобы затем вновь воскреснуть из пепла, подобно огненному фениксу, он заслуживал власти над всем миром куда больше, чем кто-либо ещё. И будь я хоть немного сильнее, будь я преступником немного иного рода — из тех, кто протирает штаны до дыр в Парламенте, обманом вытаскивая из карманов честных людей последние гроши — без промедления отдал бы все, что я имею, ему. Но что я имел сейчас? Я покинул банду, которую потом и кровью сколотил сам, чтобы сопровождать людей с исключительно благими намерениями. У меня не было ни денег, ни связей, которые могли бы быть полезными прямо сейчас — в этом поле, на которое в любой момент могло бы спуститься порождение каменной маски. У меня было лишь желание помочь и хоть на миг приблизиться к Уильяму и его величию. Я не знал, что мной тогда двигало, но при взгляде на этот обманчиво спокойный пейзаж я, не думая, разомкнул губы и, глядя ему прямо в лицо, спросил: — Простите, но… — Да, мистер Спидвагон? — спросил он, поправляя шляпу. В сердце что-то кольнуло — это обращение мне льстило, но я отнюдь не заслуживал его. Льдисто-голубые — о, этот удивительный контраст тепла и холода в нём! — глаза скользнули взглядом по моим, и я ощутил тёплую дрожь во всем теле. — Понимаете, я… Не могу просто стоять и смотреть, как вы и мистер Джостар прикладываете усилия, чтобы подготовиться к грядущим битвам. Но сначала скажите, пожалуйста, кто может владеть хамоном? — Хм… — пробормотал Цеппели, накручивая длинный тонкий черный ус на палец. Я едва сдержался, чтобы не закусить губу от волнения. — Для этого нужно пережить много трудностей в жизни. Но даже пройдя через огонь, воду и медные трубы, не все могут овладеть энергией хамона. Вы ведь хотите, чтобы я научил вас? — Да! — радостно воскликнул я, растягивая губы в улыбке — пожалуй, слишком широкой. Подозрительно широкой. Ведь я так долго варился в адском котле лондонских трущоб, что без проблем смог бы взять силу солнца под уздцы и повести в том направлении, в котором сам захочу. И, может, тогда я смогу бороться бок-о-бок с самим Уильямом Цеппели… — Научите меня, пожалуйста! Хотя бы самому лёгкому! Я надеялся увидеть яркий огонёк в его глазах, надеялся, что сейчас он согласится, покачав головой и, взяв меня за руку, заставит воду расходиться причудливыми лепестками цветов вокруг нас — и я стану таким же, как он. Но его глаза, наоборот, потухли. В сердце что-то неприятно шевельнулось. Я напряжённо вгляделся в его посмутневшее лицо. — Нельзя научиться петь, если вы нем — даже если ваш рот превосходно выглядит, — тень отрешенности набежала на лицо Уилла. Солнце на небе светило все так же ярко, но солнце, освещавшее мой путь и мои надежды, начало неудержимо гаснуть. Я почувствовал укол в глубине сердца — странное, неприятное ощущение. — Не все могут использовать хамон. Я не хотел вам говорить этого, мистер Спидвагон, очень долго не хотел, но… У вас нет этих способностей, — он вздохнул, полуприкрывая глаза. Но почему? Как? На меня словно обрушили ведро холодной воды со льдом. — Сколько бы я ни учил вас, все было бы впустую. Большинство людей не смогли бы овладеть искусством хамона. Посмотрите на рабочих в поле. У них бы тоже ничего не получилось. Людей с истинным потенциалом единицы.       Я обратил свой взгляд на копошащихся людей в поле. Простые, как трава, как примеры для первоклассников. Косы в их руках могут только косить траву, а не резать глотки преступникам вроде меня. Я такой же, как они. Глупый. Беспомощный. Вряд ли они смогут защитить свой городишко от приспешников Дио, не говоря уж о нем самом. Стало тяжело дышать. Горло словно сжало стальной проволокой, из который где-то глубоко сплели плотный колючий клубок. Не плачь. Даже не вздумай. Не показывай ему, какой ты на самом деле. Слабый и безвольный. Нет, нужно остановиться. Это не мои мысли. — Но можете хотя бы показать, каково это — чувствовать ее? Я видел, как вы передавали хамон мистеру Джостару. — Но вам может это навредить… Я волнуюсь за вас, — тем же задумчивым тоном проговорил Уильям. Вот видишь. Ему все равно. Ты для него ничто. Пустое место. Дырка от бублика. — Прошу, — я позволил своим истинным чувствам проскользнуть в мой голос, подобно скользкой, вертлявой змее. Наверное, он уловил это. — Я сделаю все, что угодно. Правда, мистер Цеппели. Краем глаза я посмотрел на Джонатана. Он шел по узенькой утоптанной дороге вдоль рабочих, напряжённо вглядываясь в мягкое небо. Я не слышал слов, но видел, как шевелятся его губы. Наверное, думал о Дио. О планах. Ведь я тоже должен о них думать, но нет. В моей голове был лишь он — Уилл. — Хорошо, — с неким промедлением проговорил Уильям. — Протяните руку, пожалуйста. Я повиновался, позволяя его тонкой, изящной руке — отчего-то мне казалось, что от надобности контролировать хамон она станет жёсткой и мозолистой, но кожа на ней была необычайно мягкой — обхватить мою грубую шершавую ладонь. В сердце что-то всколыхнулось, но я даже не успел покраснеть от неожиданного прикосновения, которого так жаждал. Я почувствовал это — то, что обхватило меня с первыми же прикосновениями золотистых лучей к моей коже — Энергия хамона прямо связана с потоком крови, — мягко говорил Цеппели где-то вдалеке, но я думал только об излишке силы в моем теле. Я не понимал, что именно чувствую — мощь текла в моих венах, словно растопленная лава в вулкане. Я думал только о ней. Внезапно к силе примешалось нечто ещё — невероятное, раздирающее тело удовольствие. Оно собиралось в моем теле плотными комками, пульсируя в конечностях и голове. Взгляд Цеппели устремился в глубины моих зрачков, пронизывая сотнями миллионов стальных игл мое сердце и мою душу. Это было даже ярче, чем первый оргазм. — Уильям… Уильям… — прошептал я из последних сил, теряя ориентацию в пространстве. Небо, трава и тот, кто мог бы стать моим наставником, смешались в одно большое, неразбираемое пятно. Острый звук всплеска воды разрезал мои мысли и меня напополам. Я даже не сразу заметил, что рука Цеппели больше не сжимает мою ладонь, а он сам взволнованно склонился надо мной. Я в самом прямом смысле этого выражения сел в лужу. Я упал в небольшое озерцо, на берегу которого стоял. Холодная вода пропитывала мои штаны, но я не обращал внимания на кусающий за ноги, подобно армии блох, холод. В душе сидело куда более противное чувство. Позор. Я опозорился перед ним — перед человеком, который был для меня важнее всего сущего, ради которого я был готов убить кого угодно и умереть самым изощрённым способом. В ту минуту я ненавидел себя. Не выдержал ответственность. Глупец. Какой же глупец. — Что случилось? — удивлённо спросил ДжоДжо, оборачиваясь на звук. Я не смотрел на него. Было слишком стыдно. — Ничего, — коротко, но все так же взволнованно проговорил Уильям. Стыд заковал меня в свои цепи ещё сильнее. — Спидвагон был так настойчив… Я подумал, что дам ему возможность использовать немного сил хамона, но что-то пошло не так. Палец соскользнул. Мои извинения. Прости, Спидвагон. — он наклонился ко мне ещё ближе. Давно оставленный чемодан вновь приковал к себе мое внимание. Лишь бы не думать о том, какое я посмешище. Надо мной смеялось все — деревья, колосья, небо, солнце, вода, которую все ещё впитывали мои штаны. Но это извинение меня отрезвило — хоть немного. Я не заслуживал того, чтобы он просил прощения у меня. Я должен был просить прощения у него. Мы оба знали, что Уильям соврал насчёт пальца. Я сам высвободился. Но для чего он выгораживал меня перед Джонатаном? Что ему было нужно? Я хотел сказать ему все это, хотел расплакаться перед ним, чтобы он окончательно раздавил меня, отпинал носками своих сапогов, но не смог этого сделать. Вместо этого я с трудом выдавил пару слов из своей пересохшей глотки: — Ну, знаешь ли… Я даже не успел подняться — резкий звук разрезал воздух. Чертов мальчик взмыл в воздух, шлепнувшись в сияющее золотом озеро с глухим всплеском. Я заметил привязанную к нему верёвку. Все это произошло так чертовски стремительно, что я не заметил ни одной детали. Но одно я понял — он украл чемодан. Глупец. Какой же я глупец. Проворонил самое ценное по собственной глупости. Ведь заранее было понятно, что у меня ничего не получится! Мне хотелось привязать камень к собственной шее и упасть в реку, лишь бы никто не заметил меня снова. Но я встал — нечеловеческим усилием, моча руки по локоть в студёной воде, отталкиваясь от царапающего ладони чуть ли не до крови каменистого дна. Ради Цеппели. Ради помощи ему — ему одному.       В тот вечер я лишь раз смог помочь ему, а ожоги от замороженной руки Уильяма на моём животе не заживали ещё долго. Пожалуй, это был единственный раз, когда я был по-настоящему нужным.       И вот я вновь просыпаюсь в небрежно заправленной кровати гостиницы. С трудом открываю слипшиеся глаза. Я опять заснул с открытым окном. Кости болят, тело ломит, словно меня перемалывают в огромной мясорубке. Я — забитая на скотобойне корова. Так мне и надо. Коровы бесполезны. Они не могут править страной. Ими только набивают желудки люди — настоящие люди. Потолок плотными серыми комками собирается перед глазами. Я даже не могу встать — а ведь сегодня нам на поезд, что направляется в самые глубины ада. В новое место гнездования Дио. Он похож на огромного, гадкого, кровожадного грифа с лысой шеей — тоже питается чужой гниющей плотью и постоянно сгнивает изнутри. Но стервятника можно с лёгкостью ушатать одним выстрелом ружья, и одна-единственная пуля размажет его отвратительное тело по земле. А Дио убьёт лишь сила, непосредственно связанная с воплощением жизни — солнечным светом. Его кожу сожгут лишь столь нежные для меня лучи солнца и отточенно примененная сила хамона. Я уже не мог вспомнить, сколько ублюдков убил — ножами ли, пулями или собственной хитростью, заманивая их в аккуратно спланированную ловушку — но ни один из этих методов не смог бы помочь сейчас. Я даже не смог бы давать советы — просто невозможно было бы рассказывать о технике, о которой я не имел ни малейшего понятия. Глухие не могут в полной мере рассказать о том, как чарующи звуки музыки. Слепые не опишут прекрасные произведения искусства, висящие в знаменитых на весь мир картинных галереях. Глупый Роберт не подскажет, как и куда лучше направить энергию хамона, чтобы уж точно победить. Я смогу узнать о базах, но каково это — самому направить эту энергию куда-то? Видишь, какой ты слабый, Роберт? Даже не можешь встать с кровати. Нет. Я смогу. Напрягаю каждую мышцу в своем теле, отталкиваюсь от мокрой от пота скомканной простыни. Это чертовски сложно, но у меня как-то получается справиться. Опираясь на стену — все ещё тяжело двигаться от холодного ветра, расшатавшего мое слабое, слишком мягкое тело — направляюсь в ванную комнату. Каждый шаг даётся сложно. Пол точно такой же холодный, как и все вокруг, и мои загрубевшие ступни при соприкосновении с ним не чувствуют ничего. Наконец дохожу до надтреснутого зеркала, висящего на стене, вымощенной уродливой грязно-белой плиткой с каким-то непонятным узором. Мне стыдно даже смотреть на себя после того, что со мной было и того, во что я превратился — хотя я был таким всегда, черт возьми — потому бездумно пялюсь на снежно-белый фарфоровый умывальник. Свет слишком тусклый, чтобы я мог разглядеть все — вплоть до самых мелких деталей, но мне уже все равно. Вспоминаю неспокойный сон. Вспоминаю внезапное пробуждение среди ночи — тогда я просто сел в кровати, словно и не спал до этого, и с безумно бьющимся сердцем смотрел сквозь узенькое, совсем нешироко распахнутое оконце в раме из чёрного, как волосы Уильяма, который теперь ещё дальше от меня, чем когда-либо ещё — как бог от простого смертного. В некоторой степени он и есть бог. Владеет искрящейся силой, до которой мне сейчас как земле до неба. ДжоДжо тоже смог овладеть этим. Да черт, даже пацан, которого мы подобрали, смог бы! Ночью я просто смотрел на звёзды. Колкие, ледяные — они синими озёрами смотрели на меня с неба. Там, вверху, были тысячи Уильямов — и все, все они ненавидели меня так же, как я ненавидел себя. Я тогда сделал так мало для Джонатана — не я спас его из горящего дома. Он выбрался сам, имея то, чего не имел я. Не я обнимал свою любовь, вырезая на дереве задолго до этого «ДжоДжо + Эрина». На древе моей жизни не было вдавленного в толстую кору и истекающего свежей живицей сердца с выгравированным внутри «Роберт +»… Нет, я не могу признаться себе в этом. Неужели я настолько ничтожен, что полюбил не женщину, как всякий нормальный человек, а мужчину? И, в конце концов, не я проходился по воде, словно Иисус. Я в нее упал. Цеппели балансировал на собственных слабостях, едва касаясь и превращая их в прекрасные круги, которые расплывались по поверхности прекрасными водными лилиями. Я же погрузился в них, упивался собственной гнилью.       Ну давай же, Роберт, посмотри на себя. Посмотри на себя, ничтожество. Схватившись рукой за бортик раковины, я пытаюсь приподняться, чтобы увидеть себя в зеркале — таком же сломанном и дефектном, как я сам. Сквозь толстый слой пыли я с трудом могу разглядеть себя. Кто я? Чёртовы клочковатые волосы, неровность которых ни одна шляпа не смогла бы скрыть. Что это за ужас? Провожу нетвёрдой, трясущейся ладонью по ним. Нет, это не волосы, это солома. Сжимаю зубы. Увидел себя? Увидел? Отвечай! Сжимаю зубы. Хватаюсь ладонью — той самой, которая не выдержала, которая свалилась, прямо как я — за это месиво на своей голове и тяну с силой. Боль прожигает резко, неожиданно, словно я снимаю с себя скальп. Ну и пусть. На глазу выступают слезы от этой чертовой боли. Ты плачешь? Скотина. Ты слабак. Тяну сильнее. Сжимаю зубы. Покрасневшее лицо расплывается в зеркале от выступающих слёз. Да, смотри на себя! Каждый день вижу в себе что-то новое. Что-то, за что я должен себя ненавидеть, за что я всегда себя истязаю — вполне заслуженно. Как же меня может любить хоть кто-то, если даже я ненавижу сам себя? Я хуже Дио. Дио хотя бы видит в себе что-то хорошее, пусть это не так. А я вижу в себе лишь правду! Зачем врать мне, считать меня нужным? Не сдерживаюсь и разжимаю хватку. Смотрю на то, что у меня вместо лица. Я ненавижу каждую чёртову деталь этого. Бью себя, но сразу же прекращаю. Черт. Боишься боли, ублюдок? Не сможешь бороться. Да ты и так не можешь ни черта! Смотрю на опасно блестящую даже в самом тусклом свете бритву. Серебристые блики поигрывают на лезвии. Я долго об этом думал — с того самого дня, как впервые не смог помочь Джонатану, а может, и намного раньше. Уильям говорил, что хамон напрямую зависит от крови. Так зачем она нужна мне, раз она не способна проводить то, что сможет кому-то помочь? Зачем я вообще убивал тех людей? Тогда в этом был смысл — выжить, хотя зачем жить такому, как я? Животные инстинкты. Я же и есть тварь. Мои руки и так обнажены. Хватаю бритву в правую руку, раздумываю пару секунд, пока холодные пальцы пытаются согреть такой же холодный мертвый металл. Где? Где это сделать? Да, давай на левой. Везде, по всей поверхности. Чтобы все видели, какой ты слабый, какой ты глупый. Зажимаю ещё сильнее и смотрю, не отвожу взгляда. Сначала словно боюсь, вожу, не продырявливая кожу. Наконец решаюсь и давлю, резко провожу на себя. Кровь выступает аккуратными маленькими бусинами. Больно. Словно огонь и лёд жгут кожу одновременно. Я режу снова и снова, не думая ни о чем. Огонь все ещё обжигает. Гной, грязь, боль. Времени больше нет — оно остановилось, и я, пользуясь моментом, стиснув зубы, располосовываю собственную тонкую — слишком тонкую для воина — кожу. Наконец останавливаюсь, когда понимаю, что места больше нет — везде либо разной длины и глубины порезы, либо красная и гнилая — такая же, как я, словно солнце на самом закате, который я так и не увидел вчера, кровь. Нет, это нельзя так оставить. Спросят. И что мне им сказать? ДжоДжо ничего путевого не скажет. Подумает, что эти мысли мне посылает Дио. На кой черт он тогда посылает их самому слабому? Почему заставляет меня желать своей смерти, а не смерти кого-то из мастеров хамона? Поворачиваю кран и одним движением подставляю под него руку. Внезапно едва сдерживаюсь, чтоб не закричать. Кажется, будто холодная вода должна будет помочь, но нет — кажется, словно меня бьют ледяным хлыстом, стирая остатки здравого смысла и ощущения, что я, может быть, нужен кому-то. Сжимаю зубы и терплю. Терпеть боль легко. Ненависть терпеть тяжелее в сотни раз. Хочу ударить себя в последний раз. Внезапно шум воды перекрывает скрип половиц — едва слышный, но все же четко уловимый. — Кто там? — поворачиваю кран, перекрывая доступ воды, которая уже успела причинить мне много боли и вчера, и сегодня. Это не к добру. — Вы скоро там? — раздается голос мальчишки — вроде бы его имя Поко. — Меня послал сэр Цеппели. Сказал, что вам нужно торопиться. — Передай ему, что я сейчас приду, — отрывисто бросаю я. Но на душе у меня колышется что-то странное. Мной интересуется не Джонатан, который вроде как мой товарищ, а сам Уильям. Почему он? Но нет времени думать. Я и так достаточно потерял и пропустил. Одним движением вытираю руку об мягкое махровое полотенце. На белом полотне остаются ржавые следы. Ну и пусть. Подумают, что порезался, пока брился. Шрам у меня и так есть. Нужно идти к ним, иначе упаду ещё ниже.       Натягиваю темные рукава до самых запястий, спускаюсь вниз к напарникам. Все сидят за столом в тесной, но не теряющей уюта комнате с тусклыми бежевыми обоями на коротконогих коричневых стульях. На столе — три фарфоровых тарелки с чем-то мясным — определяю по запаху, и рот сразу же наполняется слюной. Звезда по имени Солнце пробивает себе путь лучами сквозь плотные занавески из темно-зеленой ткани. Дио, наверное, прячется, как последний трус, где-то в своей норе. Он боится того, что даёт нам силу. Нет, не нам. Им. А звезда по имени Уильям все ещё сияет ярче своего небесного помощника, хоть его брови и нахмурены. Сидит рядом с Поко, задумчиво ковыряя свою порцию вилкой. Нет, погодите-ка, не рядом — чем больше приближаюсь, заставляя половицы немилосердно скрипеть, тем больше осознаю, что он сидит поодаль от Джостара и ребенка. Я решительно ничего не понимаю. Неужели они не должны быть рядом? Что не так? — Доброе утро, — нерешительно говорю я. Нестройные голоса отвечают мне. — Погодите… Почему вы не говорили ни о чем без меня? Времени в обрез, — пытаюсь вставить пару слов, показаться важным. — Роберт, — со стальными нотками в голосе отвечает Цеппели, заставляя мое сердце уйти куда-то в пятки и сжаться в плотный, пульсирующий не то от счастья, не то от волнения комок, который уже давно пора вырвать из груди, — мы не можем без тебя. Его акцент ещё более резко выделяется. Он был не настолько ярко выражен даже на поле боя, когда Уильям пытался победить Дио. Но не это важно. Он назвал меня по имени. Ну что, скотина? Посмотрите-ка, какие мы важные, к нам по имени обратились один-единственный раз. Тебе только кличка положена. Нет, я не могу об этом думать. Все же радость куда больше. Я пытаюсь улыбаться, но получается лишь искажённая гримаса. Естественно, улыбки не будет. Ты не можешь быть привлекательным. — Действительно? — я едва выдавливаю из себя слова, стараясь говорить как можно более дружелюбно, хоть и получается что-то прямо противоположное, опускаясь на стул рядом с Цеппели. Покушаюсь на божий престол. Чтобы не обтяживать его своим пустым взглядом, таращусь в свою тарелку. Аппетитно выглядящий, нарезанный тонкими розоватыми ломтиками с прожилками бекон аккуратно лежит рядом с уже остывшей яичницей. Только сейчас я ощущаю, как же сильно хочу есть. Но что-то внутри нарастает. Что-то давящее. Нет, я должен говорить. Я вновь устремляю взгляд на него, него одного. Уильям светится ярче, чем что-либо другое или кто-либо другой. Я задерживаю взгляд на его бледной руке с выступающими венами и ровно обрезанными ногтями — он, в отличии от меня, следит за собой. Кажется, он когда-то говорил, что хамон замедляет старость. Сколько ему может быть на самом деле? Шестьдесят? Семьдесят? Ну да и черт с ним. Пусть даже все сто, от этого он идеальным быть не перестанет. У него благая цель. И я должен помочь ему достичь ее. Но не могу. — Что? — спрашивает Уильям, и я отчего-то понимаю, что этот вопрос обращен именно ко мне. Его небесно-голубые глаза вперивают свой взгляд в мои — ужасного коричневого цвета, как грязь или ещё что похуже, заставляя невольно съежиться, но все же желать, чтобы этот момент не заканчивался. — А? — так же недоуменно спрашиваю я, не в состоянии сказать что-то более вразумительное. Конечно, не можешь, идиот ты чертов. Только мычишь. Твое место на скотобойне. Внезапно я вновь бросаю взгляд на тарелку и ощущаю, как голод нарастает в моих кишках, немилосердно скручивая их в тысячи морских узлов. Но в то же время… Есть и что-то другое. Начинает мутить. Только не опять. — Ты постоянно бормочешь что-то под нос. Все волнуются, — четко проговаривая каждую букву, говорит Уильям. Я хочу сказать ему все. Потом я разрешу себе все — порезать все тело, но уже не бритвой, а острым ножом для разделки мяса, точно такого же мяса, как мое, спрыгнуть с окна, броситься под поезд, да что угодно — лишь бы прижаться к нему поближе и сказать абсолютно все, что клубится на моей душе тяжёлым густым туманом, похожим на кисель и поплакать. Просто расплакаться — позволить себе то, что всегда подавлял. Но раньше было легче — я мог выместить эту ненависть на других. Прострелить чужую голову, загнать нож в чужую грудь, смотреть на чужую кровь и чужие страдания. Теперь же я остался наедине с собой. — Да неужели? — могу лишь хмыкнуть я, устремляя взгляд в столешницу. — Я же ни черта не могу. Уилл не знает, что ответить, и открывает рот. Внезапно до меня доходит, что я только что сделал. Я его обидел. Теперь я точно скатился. Я ниже самого прогнившего попрошайки. Ниже приспешника Дио, ниже его самого. Сжимаю под столом ту руку Цеппели, которая не лежит на скатерти, и начинаю говорить, смотря в глаза, словно провинившийся малец: — Уильям… Уильям… Точно так же, как вчера. Черт возьми. Но нет. Я не провалюсь настолько низко на этот раз. Или провалюсь? Но я всё равно не отступаю: — Я… Прости. Я не хотел. Просто устал. Я просто очень устал. Разжимаю его руку. Мои пальцы болят. Черт, да ведь я ненароком мог сделать ему больно. Я действительно скот. — Если устали, надо поесть, — не давая никому из взрослых вставить ни слова, взволнованно говорит Поко. Дурак, он не волнуется за тебя. Он боится тебя. Ты убил больше людей, чем он съел тарелок супа за всю свою жизнь. — Плохо голодать. Хуже думается. Сестрёнка всегда так говорит. Я ведь не ел со вчера. Вновь начинаю сверлить взглядом еду, и к горлу неожиданно для меня самого подступает ком тошноты. Конечно, меня уже сотни раз тошнило от голода, но нет — на этот раз дело в самом виде еды. Нет, нет, нет, только не опять. Ну давай, Роберт, набей свой желудок мясным дерьмом. Что же ты, разве не выдержишь? Давай, удовлетвори себя, как животное. Они жрут так же, как ты. Выдержишь или нет? Я сжимаю зубы так сильно, что челюсть напрягается до боли, и стараюсь в один ответ вместить все, что хочу сказать всем им: — Спасибо, я не голоден. У меня нет того, что есть у вас. Право решать за вами. Я не могу бороться. Я не важен. И, сгорая от стыда, я встаю, задвигая за собой стул. А потом — бегу, бегу так, что от грохота сотрясается вся гостиница. И все время в голове звучит одно, лишь одно: «Не хотел жрать это дерьмо? Конечно. Потому что это, на тарелке, и есть ты.»       Забегая в свою комнату, где даже воздух пропитан ненавистью и стыдом, захлопываю дверь так сильно, что трясутся даже картины на стенах. Бегу в ванную. Как жаль, что я не захватил нож со стола. Ну и черт с ним. Все равно он недостаточно острый. Таким ничего как следует не порежешь, даже мягкую яичницу, не говоря уж о собственной коже. Теперь я понял. Я все понял. Осознал главный закон жизни. Забери, или заберут у тебя. Убивай, или сам будешь убит. Сейчас я совмещу оба пункта одним простым движением. В трущобах я жил на инстинктах. Хотел жить. Но почему? Почему там я не решил убить себя? Что, цивилизованный ты наш, выбился к нормальным, к настоящим людям и думаешь, что стал таким же? За какую-то пару недель? Хватаю бритву, подношу ее к себе. Я так часто делал это с другими людьми, так отчего так сложно сделать это с собой? Ещё сантиметр. Ну давай, давай же… Нет, нет, что-то внутри меня сильнее, и я со злостью швыряю бритву на пол. Громкий звон отдается во всех уголках. Кажется, будто его услышал весь мир. Знаешь, кто ты? Ты ничтожество, Роберт. Ты слишком слаб даже для того, чтобы убить себя. Неужели жизнь ничему тебя не научила? Глупый слабак. Дерьма кусок. Давай, подними ее с пола. — Заткнись! — рычу я сам себе, вставая перед зеркалом в полный рост. Сейчас в нём появится ещё одна трещина, и сделана она будет, скорее всего, моей тупой головой. Я ненавижу. Ненавижу все это. Ненавижу себя за то, что ни черта не могу сделать. Ненавижу за слабость. Ненавижу за эти мысли внутри меня. — Черт! — вновь вскрикиваю, пиная ненужную бритву ногой. Надеюсь, я ее сломаю. Я все это ненавижу. Все. Резким движением обнажаю руку, порезанную мной. Я слаб. Я ничтожество. Одним резким движением подношу ее к лицу и вонзаю в нее зубы. Пусть эта толстая корка треснет. Она все же трескается, и боль прошивает руку — настолько сильная, что холод руки Уилла кажется обычным комариным укусом. Кровь течет вниз из разорванных углов ран, и я глотаю ее. Ненавижу. Ненавижу себя за то, что я никто, ненавижу за то, что ненавижу. — Роберт! — вскрик Цеппели раздается одновременно со звуком открывающейся двери… Нет, не открывающейся — он выламывает ее ногой, и она с оглушительным скрипом летит вправо, ударяясь о стену. Я готов поклясться, что где-то там, за дверью, стоят Джонатан и Поко — во все глаза наблюдают за столкновением бога и ничтожества. Но все же уважение и… И прочие чувства берут верх, и я свешиваю руку на сторону, небрежно вытирая губы рукавом. — Роберт… — он повторяет мое имя вновь, и я ещё раз волнуюсь. Он подходит ко мне, и стоит ему коснуться меня, как я обмякаю. Посторонний наблюдатель, наверное, решил бы, что на меня подействовал его хамон или что-то в этом роде. Но нет. Его тепло, да само его присутствие успокаивает. Я ожидаю, что он скажет что-то вроде «Ты не в себе, скажи, что случилось», но нет. Он молчит и держит меня за плечи, буравит мои глаза своими бирюзовыми глазами. Все смешивается в один огромный комок, и я вижу только три цвета: синий, белый, черный. Синий — его бездонные моря глаз, в которых я сейчас утону к чертям собачьим и ромбы на его одежде, белый — его ослепительная кожа, черный — мягкие, прямые волосы, которых так хочется коснуться. И я не сдерживаюсь. Касаюсь, ведь у нас так мало времени. И, не в состоянии сдержаться, прижимаюсь ближе к нему. Обхватываю порезанной рукой. И уже больше не могу. Пусть меня услышит ДжоДжо, пусть меня услышит мальчик, пусть меня услышит хоть весь мир — мне все равно. Я больше ничего не вижу, закрываю глаза — плотно-плотно, и, не смысля, что делаю, шепчу, шепчу ему: — Уильям, прости меня, я ничтожество. Я трус, я ненавижу себя. Я не могу стать таким, как ты… Не могу. Прости… Я хочу бороться, но… — Ты помог мне, — выдыхает он мне в спутанные волосы, и начинает… Гладить? Да, черт возьми, гладит, спускается вниз по костюму и вновь поднимается вверх, я чувствую его тёплую руку и вновь что-то теплое нарастает внутри меня. — ДжоДжо не смог помочь мне отогреть руку. Это сделал ты, Роберт. Ты помог ДжоДжо выбраться из огня. Я верю ему. — Но… — я не верю. Это, должно быть, сон, и я сейчас проснусь от жующего мои кости холодного ветра. Но ведь боль вполне реальна. Я не придумал это. Тогда почему все именно так? Почему он сейчас рядом со мной, почему я чувствую его тепло сквозь костюм, почему он позволяет делать это с собой? — То, что ты не владеешь хамоном… Это не значит, что ты хуже нас. — Почему? — голос предательски дрожит. Черт, как же я хочу плакать. — Я же… — Порой помощь важнее самой атаки. Я не знаю твоей судьбы, но я знаю, что твое призвание — помогать. Дом не построить без опор. Если их не будет, все развалится… И наша команда тоже. — Но разве… Вы не сможете без меня? — я поднимаю на него глаза. Комок в горле, мешающий дышать, все больше. — Нет, — он смотрит на меня сверху вниз, и мне достаточно этого ответа. Внезапно во мне поднимается что-то вроде решимости. Если он не уходит, я скажу все. Поделю жизнь на две части. Пусть неравные, но разве важно, сколько плесени ты срезаешь с хлеба, если хочешь есть? Вжимаюсь лицом в его кожу, чтобы не встречаться с ним взглядом. Я с лёгкостью убил бы любого, кто посмел бы нарушить этот момент. Даже Дио. — Уилл, — выдыхаю, пока сердце бешено бьётся в груди, — я не знаю, как это тебе сказать. Но ты очень важен для меня, — глупец, глупец, какой же я глупец. Не мог сказать все напрямую? — важнее, чем все вокруг. Я сделаю все для тебя. Если попросишь. — как же это глупо, он ведь может куда больше, чем я, — и я уничтожу каменную маску сам. Я буду думать о тебе, если ты умрёшь до меня. Чёрт. Он ведь наверняка ни черта не понял. Зачем? Зачем я это сделал? Внезапно ещё что-то режет тишину, словно нож масло. Его голос. — Я понимаю. И я хочу сказать… Я тоже. И я, наверное, готов сделать даже больше, чем ты можешь подумать. Сердце бешено бьётся в груди. Осторожно спрашиваю: — Ты точно так все понял? — Да, Роберт, так. Именно так. И после этих слов я не могу терпеть. Во всех книгах, которые мне удалось прочитать, после подобного обычно следовал поцелуй — долгий, страстный, со всеми соответствующими признаниями, но я забыл об этом. Да и если бы вспомнил, от этого было бы мало проку. Что-то во мне щелкнуло и сломалось, и я не смог держать все в себе. Первые горячие слезы струятся по щекам. Сперва я пытаюсь сдержаться. Я не привык. Я вообще, черт возьми, не привык. Но чем больше я извергаю слёз, всхлипывая и вжимаясь в его грудь, тем больше успокаиваюсь и понимаю, насколько он мудр. Понимаю, что он все сделал правильно. И не хочется, чтобы это прекращалось ни на секунду.       В тот же день Уильям умер в замке, отдав всю свою энергию Джонатану. И впервые я не почувствовал укол зависти или чего-то подобного — я получил даже больше, чем мог просить. Взаимность — настоящую, не придуманную им, чтоб меня успокоить. Я плакал над смертью, как и все — и даже больше всех, но такова была его судьба, предрешенная тибетским монахом высоко в горах. И сейчас, разбивая маску, из-за которой все началось, я понимаю, насколько я, черт возьми, благодарен. За то, что он, Уильям Цеппели, предначертал и мою судьбу.