Двенадцать

Дело не в том, что ночью происходят важные вещи. Ночью происходит то, что не может ждать до утра.

Волшебство не получилось. Чудо не произошло. Возможно, дело было в том, что Нистра уже колдовала раньше и делала это довольно давно. Неспособная к дотошной зубрёжке, она предавалась спонтанному колдовству ещё с самого отрочества. Магия, пускай и довольно простая, всегда была её незримым спутником. Ничего удивительного, что первая близость до магии не дотягивала. Быть может, виноват был не сам процесс, которому так отчаянно хотелось предаваться (но который, к несчастью, не оправдал надежд). Возможно, — она допускала и такое, — в этой неприятности был виноват кто-то конкретный. Посторонних в расчёт брать не стоило. Это была она, Нистра. Или это был он, Бишоп. Дядькин должник был небрит, лохмат и хамоват, но бесполезная на севере привычка — подводить глаза сурьмой — компенсировала любые недостатки. “Кобель”, — фыркнула бы Ретта; “Беспутный”, — добавил бы брат Мерринг; “Ублюдок, мать его за ногу!” — подумал бы Георг, но ничего не сказал. И вне всякого сомнения, они были бы правы. Однако ж волею Провидения эти повсеместно уважаемые люди не знали Бишопа, Бишоп не знал их, а потому единственное, что имело значение, — это желания самой Нистры. Дело было за малым: сперва не отводить взгляда, когда борзый следопыт в очередной раз что-то там сострит, потом якобы-не-украдкой положить ладонь на его колючую щёку. Это был простой и правдивый жест. Бишоп не очень-то ценил правду, хоть и любил позаливать об обратном, а вот простота вполне вписывалась в его стиль. Секунда промедления между “не на ту напал” и “пойдём ко мне” сделала своё грязное дело: он заподозрил, что она серьёзно. “Ты сейчас не сильно занят?” — спросила Нистра, чтоб уж наверняка. Чтобы уж точно до мужика дошло: они тут не шутки шутят, а за базар надо отвечать. Вечерний аншлаг в “Затонувшей Фляге” поглотил их содержательную беседу, он же скрыл их и от постороннего внимания. Вот так, прямо у дядьки под носом. Удивительно, насколько единодушными могут быть два совершенно чуждых друг другу человека, точнее, человек и эльф: Бишоп лишь дёрнул бровью, поднялся непринуждённо и, бегло осмотревшись, увлёк за собой. Дальнейшее помнилось как в тумане. Глаза затянуло плёнкой, а лицо горело, будто обмазанное красным перцем; во рту сперва пересохло, а затем образовалось озеро из слюны. “Ключ, где этот чёртов ключ?” — бился в черепушке последний жизнеспособный образ. Дрожащие пальцы нащупали предмет в кармане и вставили куда положено. Скрипнула натужно дверь. За окнами уже стояла темень. Нистра не думала о том, откуда Бишоп знал расположение её комнаты. Не думала, какая это удача, — что он чесал языком направо и налево, а теперь и правда согласен на всё. Не думала и о его словах: он снова что-то говорил, но интонации не содержали вопроса — вникать в них было совсем не обязательно. А его губы и руки, которые были везде и сразу, ответа не ждали. Нистра стонала, как вдова на сеновале, — отчаянно и надрывно. То, о чём она грезила последние пару лет, наконец обретало плоть, и всё оказалось куда головокружительней, чем в самых смелых её мечтах. Она пыталась отковырять заклёпки на укреплённой куртке — и не смогла. Потёртый пояс и портупея тоже не поддавались без посторонней помощи. Ей стало совсем неловко, однако пальцы Бишопа всё же ладили с его собственными вещами, и она лишь хихикнула своей беспомощности. Слабость сейчас не казалась страшной. Вовсе нет. Потому что человек, неделями пропадающий за пределами поселений, по определению не может быть страшен. Тот, кому всё равно, — идти ли по вымощенной дороге или по болотным кочкам, — разве выйдет из леса, чтобы нарочно причинить зло? Разве спутает охотник, спокойно освежевавший косулю, обыденную дичь и разумное существо? Естественно, нет. Плотные одежды Бишопа пропитались почвой, табаком и туманом. Не важно, сколь много времени он проводил на природе, — огни и людское тепло манили его в город с непреодолимой силой. Из раза в раз. Эти запахи, такие знакомые и родные, были именно тем, чего Нистра так желала, но никогда не могла иметь. Теперь же любые преграды утратили смысл, потому что мужское тело было горячим, и было оно очень близко. Она повисла на его шее, отталкивая ногой сброшенную мантию. Растянула уродские недоразвитые крылья. Ощутила жадные, ищущие ладони на своей спине. — Всегда было интересно, насколько они прочные, — задумчиво произнёс Бишоп, прекращая ласки. Он обхватил рудименты у самого основания — ощутимо, но не больно. Потёр огрубевшую кожу вокруг них. Нистра поёжилась: — Они крепче, чем кажутся, но толку от них мало, одни проблемы. — Она попыталась вывернуться. — Не трогай, они мне не нравятся. — О, не волнуйся, — тут же прошептали на ухо, — твои малыши ещё вырастут. Когда Нистра чуть отстранилась и лицо Бишопа опять было перед ней, его красивые губы смеялись. А глаза почему-то нет. Неизвестно, сколько длилось непотребство, что развернулось дальше. Уверенные, но бесхитростные руки следопыта теперь касались как-то неожиданно скупо, или не так, или не там. Такие руки созданы скорее для того, чтобы чесать зверьё по загривку, подумала Нистра, а не для того, что они пытались проделать с ней. Да и пытались ли? Ответ ускользал — сначала за дрожью, потом за болью. И как бы того ни хотелось, её было не унять. “Бишоп наверняка знает, что делать с женщиной, а мне не больше всех надо”, — так она мыслила и так заблуждалась. То были не искусные руки охотника, — но убийцы, а всё изящество этого человека исчерпывалось его алчущим взглядом. Пускай притягательным и вожделенным до самого конца. Когда этот момент настал (а настал он довольно быстро), в нём сквозило лишь равнодушие да толика удивления. Нистра сидела на постели, сгорбленная и злая, считала незаметные для человека точки на старом облупленном окне. Бишоп позади неё возился со своей одеждой, явно намереваясь уйти. В его дыхании до сих пор не истаяла одышка — или же раздражение. — Что ты делаешь? — без интереса спросил он. Размытое свечение дрогнуло на её пальцах, но всё-таки уцелело. — Лечу себя, — соврала она. И снова уставилась поверх рук на оконную раму. Так было немного проще. — Лечи, дело благодатное. Практика, — многозначительно подчеркнул Бишоп, — она во всём нужна. Даже вам, колдунам. Хотя оно само скоро пройдёт. И он обошёл кровать, и скупо поцеловал в макушку, а затем полностью распахнул ставни, перегнувшись через подоконник. Сбросил ножны и лук с минимально возможной высоты. — Ну, я пош... — Плохо ты практиковался. Её глухой и обиженный голос не дрогнул только каким-то чудом, сопоставимым лишь с тем, которого не произошло. Бишоп перекинул ноги на улицу, а эмоции на его лице — только если они, конечно, были, — не читались совершенно. — Во-первых, ты не сказала, что мне целку придётся рвать. Я, разумеется, польщён и всё такое, но в следующий раз предупреждай заранее. — А вот теперь он нахально осклабился. — Во-вторых, чтобы что-то получать, надо что-то отдавать взамен. Не лежи, как бревно, — глядишь, в другой раз выйдет получше. Сказал так и сиганул вниз. По приземлению он коротко, но с душой чертыхнулся, растворяясь в ночных доках, а в тёмной спальне осталось лишь его — или их общее? — амбре. То ли сладкое, то ли горькое. В общем, душное и приторное. И стало пусто. Даже стыдная боль воспринималась будто бы издалека — она была в новинку, а потому осознавалась плохо. Страшно было другое: остуженная неудачей и недолюбленная в самом прозаичном смысле этого слова, Нистра нехотя признавала, что же именно пошло не так. Есть некая едва уловимая разница между тем, как пахнут свиные кожи и воловьи. Тисовая древесина и сумеречная. Металлы тоже имеют абсолютно разный запах и — Нистра знала это наверняка — привкус на языке. Она подменила бронзу на сталь, а южное сукно на северное, неизвестного происхождения. Такое привозят в Лускан, а с недавнего времени — и в Порт-Лласт на торговых судах. Да и приятный, в общем-то, аромат табака, смешанного с махоркой, теперь казался ей лишним. Как и крепкий собачий душок, въевшийся в перчатки, и жевательная смола — её в Западной Гавани днём с огнём не сыскать... ...В следующий раз точно будет лучше, решила она. Если выжить и выбраться из этого проклятого города. В чём-то даже таким, как Бишоп, можно доверять.