Двенадцать

Кто заходит в новый порт? Леди Джейн! Леди Джейн! Кто зовёт меня на борт? Леди Джейн! Леди Джейн! В Уотердип идёт и в Скейн! В Мулсантир и на Гавейн! Леди Джейн! Леди Джейн! — Этот мужчина в твоих мечтах, с которым ты не можешь быть... почему ты не можешь? Плечи неприятно передёргивает, когда слова Ганна прерывают песню в голове. Навязчивую, но желанную. Никогда ведь не поймёшь, спит ли сноходец или только собирается. Нистра кутается в покрывало, нервно копошась: то ли для того, чтоб отползти подальше, то ли чтобы оказаться рядом. На эту тему и говорить-то не хочется, но ещё меньше — чтобы кто-нибудь из товарищей их услышал. Догорая, трещит костёр. А дежурный, привычный ответ, вязко катающийся на языке, озвучить не получается (он заведомо неверный). — Вас, в Рашемене, не учат стучать, прежде чем входить? Ганнаев самодовольно хмыкает: — Для меня нет таких дверей, которые были бы закрыты. Только не в грёзах. — Всё больше прихожу к мысли, что в тюремной камере ты оказался не просто так. — Хочешь вернуть обратно? Там было довольно тихо. И не так мокро. — Нет, не хочу. Но задавать подобные вопросы по меньшей мере бестактно. Нистра отворачивается, однако чует: Ганн смотрит на неё неотрывно. Изучает. Испытывает? — Рамки приличий придумали те, кому наплевать на суть. Правила разделяют значимые вещи, не позволяя им контактировать между собой. Это приводит к застою. — Это не повод... — ...Такой изящный, — теперь в его голосе восхищение. — Точёные скулы, выразительные глаза — изумруд и болотный мох, залитый полуденным солнцем. Волосы — молодой каштан. Послушные. Между пальцами, как шёлк. И ещё руки: искусные и уверенные; боязно трогать, стыдно смотреть. Целовала бы их первыми? Скажи мне, почему твои мечты никуда не ведут? И в самом деле. — Хватит! — шикает Нистра. Пропустить в полушёпот больше твёрдости, чем маятной тоски, — вот задачка, её достойная. Однако и та сейчас не по силам. — Я понимаю твою страсть подсматривать всё, что не приколочено, но ты мог хотя бы держать своё мнение при себе. Смешок у каргова отродья серебряный и звонкий, будто капель по весне — мелодия совершенно не под стать созданию, которое он на самом деле собой представляет. Он может нравиться, а может и нет — привыкнуть к нему так же просто, как если бы ты слушал его всегда. Как если бы он всего лишь снился. — Я бы, — он едва начал, а Нистра уже знает: разделывать будут правду и её, — не задавал этот вопрос, если бы ты не хотела дать на него ответ. — Боюсь, он никому не понравится. — Тогда соври. — Он в Невервинтере, а я в Рашемене. — Любые пространства преодолимы. Ещё. — Разница в возрасте? — Я тебя прошу, вы же эльфы. Уже на второй сотне вы путаете любые берега. Вздох облегчения вырывается из груди: всего пара умелых шагов, и разговор переменит русло. — Вот так ты о нас, да? Собеседник не долго думает над словами. Затем признаёт: — Век отродья короток, но сны, в том числе и эльфийские, позволяют мне на время забывать об этом. Однако мы сейчас не меня обсуждаем. Хотя соглашусь, эта тема куда как более благодатная. Ну, говори дальше. Оправдания почти иссякают, напрасно пытаясь оттянуть момент, когда их не останется вовсе. Этот момент будет страшен. А главное — необратим. — Мы знакомы очень давно, но интереса с его стороны никогда не было, — честно говорит Нистра, цепляясь за последний, непостыдный, аргумент. Ганн и так ощутимо негодует — уже это откровение не сойдёт ей с рук. Он неопределённо кривится. — Возможно, дело в том, что тебе было мало лет? Или он носил траур по былой любви? А скорее и то, и другое. — Теперь его голос доносится из темноты, потому что Нистра зажмурилась, а её брови болезненно сошлись на переносице. — Я смотрел твоими глазами, женщина, и они беспробудно, безнадёжно слепы. Как бы прискорбно это не звучало. При этом глупостью было бы полагать, что ты — единственное незрячее существо на свете. Если она когда-то и понимала хоть что-нибудь в этой жизни, то теперешний собеседник точно не входил в число понятных ей вещей. Зачем речь завёл? Правда ли, что хотел помочь? Лишь две сущности вьются сейчас между ними: ночная сырость и растущее с обеих сторон раздражение. — Всё же я не хочу обсуждать свои чувства, — с нажимом произносит Нистра — не время и не место чтобы плодить обиды. — Зато мы можем обсудить твои. Если ты, конечно, не против. Угадывать мысли Ганнаева — всё равно что лить воск с глубокого бодуна. Но в этот раз предвидеть их всё-таки удаётся: — Я, пожалуй, воздержусь. Не горю желанием вымаливать пощаду для своих разбитых о реальность мечт. — Мечтаний, — бездумно поправляют его. — Мы в Рашемене, а не в Невервинтере. Эксцентричный спутник не читает мыслей, но ходит по грёзам, даже если те обеими ногами наяву. Огма (слава тебе, слава) не требует от почитателей заученных молитв, а мечтать о сокровенном хочется не на публику — только для себя. Потому единственное, чем получается стабильно заполнить мысли, оберегая от настырного любопытства, это моряцкая песня, подхваченная когда-то давно в доках Невервинтера. Незамысловатые рифмы — обрывки из той, прошлой, жизни — окутывают, словно кокон. Кто зовёт меня на борт? Леди Джейн! Леди Джейн! А, к чёрту. Теперь в разум просачивается непреходящий, неумолимый Голод. Его даже не нужно звать: проклятие дремлет так близко, так глубоко, что стоит лишь протянуть руку — едва не выкручивает наизнанку. Одной капли достаточно, чтобы выпить любую душу; зачерпни горсть — и не станет города. Удержаться на краю трудно. За этим тянущим безбрежным маревом не остаётся места для дружбы, любви, обыденных радостей или печалей. Меркнут и холод, и сырость, и даже звёзды в далёкой чернеющеющей пустоте. Возможно ли поглотить звезду? Рассыпается на осколки стыд — последнее из доступных чувств. Ганн больше не подглядывает. Ганн боится засыпать.