Двенадцать

— Госпожа Ретта! Вы дома? Эсмерель прижалась к дверному косяку и руки, занятые ношей, подняла повыше. Ей делалось совсем неуютно, когда старлингские собаки обступали со всех сторон. Крупные, похожие на волков псы так и норовили своими “нежностями” сбить её наземь, а сообразив, что с разбегу это сделать не получится, принялись громко лаять. Вот какой нормальный человек заведёт себе такое стадо? Правда, о нормальности тут не ей судить. — Эсмерель? — хозяйка подала голос с веранды. — Ну что на этот раз? Она вышла к порогу, испачканная с ног до головы в муке. Вид у неё и так был довольно уставший, а со стороны огорода вдобавок доносились мальчишеские визги. “Неприятненько”, подумалось Эсмерель. Но она быстро взяла себя в руки: глаза сделала большими и блестящими, а улыбку дружелюбной. Люди по большому счёту живут слишком мало, чтобы хорошо распознавать притворство. Ещё меньше живут они для того, чтобы огорчать их мольбами и кислой миной. — Мне срочно нужно отлучиться, а Фарлонгов дома нет. Тотчас под носом Ретты возникло две корзины. Одна из них была доверху забита маслятами, в другой же мирно посапывал ребёнок Эсмерель, ничуть не потревоженный собачьим лаем. Дочка. Ей не исполнилось и года. — Какое неотложное дело может возникнуть под самый вечер? — женщина заворчала, но потеснилась в проёме. — Подождать, пока кто-нибудь вернётся, не выход? Эсмерель уже известным путём прошлась по соседской хате, оставляя грибы возле очага, а своё дитя в комнате. Сбивчиво заговорила: — Это всё моя память дырявая! Совсем выпустила из виду, что именно в этот день обязана отслужить Мистре — вы же знаете, она и хлеб наш, и вино. — эльфийка всплеснула руками. — Почитание — очень важное мероприятие, а в Западной Гавани мне даже не с кем его разделить. Ретта вздохнула и глянула на соседку, а затем и на её ребёнка. — Разве Мистре нельзя отслужить дома? — с долей скептицизма спросила она. Впрочем, предубеждения к богам, оторванным от мирских забот, госпожа Старлинг испытывала не более, чем к матерям-кукушкам. — Иногда мне кажется, что в одно прекрасное утро ты выйдешь в лавку за рыбой и больше не вернёшься, а Нистру твою будут воспитывать всей Гаванью кто во что горазд. Надо сказать, такие мысли не утешают. Впрочем, вместо дальнейших причитаний, Ретта высыпала гостинцы на кусок мешковины, и вернула корзину: — Молоко только коровье, ничего не знаю. — О, Нистрочка пьёт любое! — с готовностью сообщили ей. Эсмерель исчезала так же незаметно, как и появлялась, — только моргни. Если поначалу Ретта надеялась, что мирная жизнь ту хоть как-нибудь вразумит, то в который раз убедилась: это всё явно не для неё. Шайла была стопроцентным оседлым эльфом, мирным настолько, насколько это вообще возможно. В тот судьбоносный день, когда Дейгун встретил её, жизнелюбивая, лишённая двойного дна натура будущей жены прямо таки бросилась ему в глаза (и сразила наповал). Она ничуть не изменилась за эти пару лет: всё так же оставалась сугубо городской жительницей, но чувствовала себя как дома в совершенно любых условиях. Даже в этих сырых Топях. Она смеялась, когда крапива хлестала по голым коленкам, когда присаживалась на болотную травку, а под ней проступала вода. Вот и сейчас Шайла не могла сдержать улыбки, потому что репейник облепил подол — она его сразу и не заметила. — Ты не сняла её, — сказал Дейгун, глядя на подвеску на её шее. — Думаешь... — Всё в порядке, — тут же заверила Шайла. Было видно, по каким-то мельчайшим движениям лица, что она тоже нервничала. Подумав, спрятала украшение под вырез платья. Амулет Арворин, которой никто в их семье не поклонялся, был подарком её жреца, соединившего их узами брака в таком заброшенном уголке света, где не нашлось никакого другого. Мать полуросликов и полурослиц... Над ними смеялся бы весь Невервинтер, если бы только знал! Однако выставлять что-то хоть сколько-то личное напоказ эльфы не стремились. В их жизни воцарилось умиротворение, Шайла умела дарить тишину и покой. И тем более странной казалась Дейгуну её давешняя затея. — Почему Эсмерель опаздывает? — наконец озвучила она наболевшее. — Может быть, заблудилась? “Если ты смогла отыскать это место, то Эсме сделает это с закрытыми глазами”, подумал эльф, но оставил мысль при себе. Признаться, так сильно, как сегодня, он не переживал уже довольно долго. Смущение на щеках Шайлы и её руки, теребящие платье, уверенности также не прибавляли. В какой-то вымученный, малодушный момент ожидания он пожелал, чтобы Эсмерель не явилась вовсе. ...Но быстро забыл об этом, когда Шайла расправила покрывало, расстеленное на траве, и потянула его прямо туда. — Что за печать уныния на вашем многомудром челе, а, господин Фарлонг? — она подобрала юбку и уселась сверху. — Быть может, капелька красного разгладит его? Как была, не вставая, она потянулась к корзинке, из которой вызывающе торчала бутыль с вином. Оттуда пахло сыром и сладким хлебом. Дейгун по наитию перехватил ладони, не позволяя. Шайла легко подчинилась, словила его вопросительный взгляд. Она по-прежнему была весела и оптимистична: он чувствовал то всем своим существом, и попытка найти в её глазах нечто, напоминающее сожаление, осталась тщетной. Он старался выискать “зря я это предложила”, а когда не нашёл, задумался о причинах, ею руководивших. “Эсмерель одиноко”, говорила Шайла, “она выглядит замученной и несчастной”. И говорила так, и говорила, пока лихорадочный блеск её прекрасных очей уже попросту нечем было крыть. Помнится, в какой-то миг он испугался, будто она делала это для него. Вопрос о том, разлюбила ли его жена, или он так сильно ей поднаскучил, по всей видимости, не стоял. Милая Шайла, ласковая, светлая, она любила его так же, как и раньше, а, вероятно, даже ещё сильнее. Когда в его дом постучалась Эсме на сносях — дом своего старого друга — она была как никогда счастлива. Эсмерель дала ей то, чего не мог дать сам Дейгун — завести ребёнка у них никак не получалось. Теперь же... Шайла хотела всё. Опытное охотничье ухо уловило шаги, но он решил не подавать виду. — О, Эсмерель! Мы здесь. — Шайла поднялась на ноги и шмыгнула навстречу, как лиса. Пятачок, на котором они устроились, со всех сторон окутывали заросли, и лишь с одного края еле виднелась речная гладь. Найти его без наводки было предельно сложно: Дейгун сам выбирал его. Знал, что здесь никто никогда не ходит. В конце концов, это был его лес. Осенённая проблесками солнца, Эсмерель напоминала Шайлу, словно сестра. И облачена была почти в такое же летнее одеяние, а держалась с нехарактерной для неё застенчивостью. Та Эсме, с которой он путешествовал много лет назад, никогда бы не стала смотреть под ноги, делая вид, что щурится. Когда жена его расхрабрилась, привлекла Эсме за талию и поцеловала в губы, он думал только о том, что да, одеты они похожим образом, потому что на Эсмерель платье Шайлы. Взяла поносить. Она пришла к ним ещё зимой, замотанная в меховой плащ, а из вещей у неё был только неизменный посох, весь в засечках от верху и до низу. — Дейгун? — от размышлений отвадил голос жены. — Ну смотри же! Сказала так, а сама снова поцеловала Эсме. И он стал наблюдать, как ту подталкивают на покрывало, как без прелюдий лижут шею и ключицы, от шнуровки освобождают грудь. Эсмерель естественным образом смущалась и, как ей казалось, незаметно прикрывала платьем живот. Её лицо сделалось красным, внезапно-беспомощным. Дейгун видел её обнажённой и раньше, но такой стеснительной — никогда. Теперь-то даже он понял: больше всего иного Эсме стыдилась того, что не успела вернуть свою прежнюю форму. Для женщин, наверное, это очень важно. Самого эльфа открывшийся вид не только сбивал с толку, но и интриговал. Груди Эсмерель стали большими и плотными, и это было восхитительно. В особенности на контрасте с Шайлой, которая грудки имела маленькие и незаметные, а сама напоминала крохотный полевой цветок. Разность между тем, к чему Дейгун привык, и тем, что видел перед собой сейчас, полоснула по сознанию росчерком тёмного голода, и это новое чувство тоже было непривычным. А Шайла смеялась. Быть может, немного нервно, но она усаживалась на чужие колени — не на его, Дейгуна, колени, — чтобы потом не глядя протянуть ему руку. Которую он без возражений принял. Открытость обезоруживала его, Дейгун просто не мог отказать. Только не ей, не той, которая вверяла ему любые мысли. Разве не поэтому он полюбил её? Не потому ли не сложилось с Эсме? Первая и, как он надеялся, последняя его напарница по приключениям хранила за душой столько секретов и тайн, что все эти чёрточки на её оружии казались проходным ребячеством, детской игрой, которую они двое когда-то начали, но лишь она одна не захотела завершать. Если бы только Шайла ведала их значение... Сложнее всего было прикоснуться к Эсмерель сейчас — после бесконечно долгого перерыва. Когда-то они разделяли близость, но было это так давно, что будто бы и не с ними. Законная жена никогда о том не интересовалась, хоть наверняка подозревала в подобном. “Что ты хочешь сказать?” — спрашивал он накануне. “Хочу делиться любовью с Эсме”, — отвечала Шайла, ничуть не кривя душой. И события минувших дней для неё ничего не значили. То ли дело день насущный. Дейгун не знал, что именно следует делать дальше. Но его Шайла уже всё-всё придумала, а Эсмерель всегда схватывала на лету. Он страшился подспудной ревности — и её не было; боялся оплошать — однако знал слишком многое об обеих. Он не хотел признавать, что замысел жены, вероятно, ему по душе более, чем для каждой из них. А потом размышлять попросту стало нечем: страсть завертела его лихим вихрем и, слава богам, её хватало на всех. Это будет необыкновенный день. Один из лучших? Эсмерель решительно не понимала, почему вот всё то же самое, что они тут сотворили, нельзя было проделать дома. Хоть в чём-то Ретта Старлинг была права. Кроме того, что их жилище располагалось на отшибе, там попросту было бы сподручней. Да и за Нистрой вернуться — рукой подать. Укол совести задел её сквозь пелену истомы: отголоски плотских утех, настоящих, обжигающих, с крепкой хваткой на бёдрах и плечах, до сих пор звенели в каждом участке тела. Ей это было нужно, убеждала она себя, это не преступление против дочери. Да и в самом деле, разве несчастная мать поделится с ребёнком чем-то кроме своей нужды? Пускай не все её мысли служили утешением, но задержаться ещё на полчасика они определённо имели право. Тем более Шайла с таким явным удовольствием ощупывала её грудь, а своей собственной снова притиралась к боку. И Дейгун, преодолев неловкость, до сих пор неспешно поглаживал её по бедру — она-то ждала, что тот отстранится, едва исполнив “необходимое”. Фарлонги действительно были единым целым, и Эсмерель не имела ни возможности, ни желания на это повлиять. — Вы это слышали? — внезапно нахмурился Дейгун, настороженно подбираясь. Он с тревогой вывернулся из объятий. Его разгорячённое тело оставило влагу на коже, и это место неприятно обдало ветром. Дейгун поднялся, затем совершенно нагой вышел на берег. Длинные ветви ивы скрывали лицо и путались в волосах, разглядеть его не получалось. Но этого и не потребовалось. — Шайла, Эсмерель, — голос его дрогнул, как подбитая птица. — Гавань в огне. Для одних этот день был худшим, для других последним.