поцелуй любви

      Порой — или слишком часто, в зависимости от настроения — Мерлину кажется, что жизнь у него — сплошная шутка, юмора которой он понимает раз через раз и то не до конца. Сейчас, к примеру, Моргана требует от него невозможного и глядит так, будто Мерлин тут верит в несбыточное, городит чушь и уничтожить пытается собственный едва склеенный мир. Мерлин на Моргану хмурится.       — Издеваешься? — спрашивает он и тут же сам себе отвечает. — Конечно, издеваешься.       — Мерлин, — вздыхает Моргана тем вздохом, из которого следует сочувственная лекция и смущающие попытки утешить. Мерлин продолжает хмуриться. — Всего лишь попробуй.       — Всего лишь, — эхом повторяет Мерлин, и невольно вырвавшаяся усмешка горчит, что Моргана морщится. — С чего ты вообще взяла, что я… что мы… невозможно это, ясно тебе?       Потому что невозможно, и другого ответа Мерлину не надо, потому что Артур-чертов-Пендрагон Мерлина любить не может. Не так, как Мерлин любит его; а Моргане проветриться стоит — и, пожалуй, не только Моргане — да мысли в порядок привести, чтобы в голову всякая чушь не лезла, навроде спящего в больнице Артура, пробудиться способного от поцелуя истинной любви. Мерлинового поцелуя истинной любви. Господь Иисус Христос.       Артур на больничной койке лежит бледным чудом, лишь волосы от солнечных лучей золотятся, да прорезающие лоб морщины наконец разгладились, и вид весь мирный-спокойный-спящий. Мерлин на Артура глаза косит, в упор не смотрит, потому что в упор смотреть больно, потому что сволочная судьба Артура с Авалона вернула да не разбудила, в Сторибруке оставив валяться в коме, пока проклятье не будет снято. Проклятье со Сторибрука сняли, Артур так и не проснулся, а обретшие друг друга Мерлин с Морганой голову ломать устали над тем, как того в чувства привести; быть может, от того и взбрела Моргане в голову идея с поцелуем, толкнувшая на то, чтобы в больничной палате торчать с добрые три часа.       — Просто попробуй, — едва не слезно просит Моргана, и Мерлин ворчит.       — Почему не попробовать тебе?       — Идиот, — припечатывает Моргана, Мерлину отвешивая затрещину. — Сколько уже по земле ходишь, а идиотом был и остался. Иди и целуй свою принцессу, пока я не приволокла сюда Леона.       Леон, нашедший их случайно в «Белом Кролике» распивающими за память, без которой было во сто крат лучше, нынче стал им матерью-наседкой, так что слова морганины возымели эффект — Мерлин тяжелый делает шаг к кровати, шаркает раз-другой и склоняется над Артуром, глаза закрывает на мгновение и к бледному лбу прижимается губами. Думает, идиотизм все это чистой воды, не выйдет все, придется отправляться в Зачарованный Лес иль бескрайний мир без магии на поиски переродившейся Гвен, волочь прямиком к Артуру и умолять оставить спасительный поцелуй; придется сердце разбитое снова лечить, в глухомани прятаться от чувств и рычать на людей; придется снова прятаться от самого себя.       Мерлин отстраняется резко, назад делает шаг и выдыхает рвано, косит на хмурящуюся Моргану устало, на Артура, лежащего неподвижно на кровати, не смотрит; больно на Артура смотреть, сколько себя не настраивай на худший исход.       — Я же говорил, — шепчет тихо Мерлин, сжимает на прощание морганино плечо и с палаты сбегает прочь, куда-нибудь на свежий воздух, на пристань куда-нибудь проветрить мозги и забыть-забыть-забыть, задавить до сих пор оставшуюся надежду, исчезнуть для всего мира хотя бы на пару часов, в себя прийти и настроиться на долгие поиски. Настроиться на то, что счастливого конца для него прописывать никто не собирался.

***

      Когда проклятье королевы туманом накрыло Зачарованный Лес, Мерлин успел потерять счет ушедшим векам. Он помнил отчетливо Камелот и артурову смерть, бессмысленные поиски и тяжкую жизнь в королевстве, поблекшим после гибели своего короля; помнил он собственные странствия, тысячи спасенных жизней и бьющуюся на затворках мысль, что Артуру лучше уж отдыхать и не просыпаться, а ему, Мерлину, — жизнь начать заново. Мерлин и начал, отправившись в далекий мир, где магия била ключом, лес приветливо шелестел и покой, Мерлину неведомый, наполнил душу, дал повод остаться навсегда и никогда больше в мир без магии не возвращаться. Лес Мерлину наскучил лет через двести, и Мерлин, ведомый желанием жить, отправился в иные миры спасать кого, а кого губить, учиться и учить, дышать полной грудью, любить и заводить друзей; Мерлин отправился по мирам, связывая те будто нитью, тропы прокладывая, по которым вскоре гулять начнет один Шляпник.       Там, в далеких мирах, он вернул Моргану, отыскал Леона и хранителем стал, к кому на обучение стекались толпы волшебников; там, в далеких мирах, он обрел семью, создал себе имя и сердце обнес неприступными стенами, перемахнуть чрез которые было сложнее попытки взобраться на бобовый стебель да прикончить Темного. Теперь Мерлин здесь, в том самом мире без магии, собственной родине, жизнь на которой утратила всякие краски; Мерлин здесь, на причале сидит и вглядывается в горизонт, уложить пытается на двадцать восемь лет утерянные воспоминания и с ними мысль о невозможности истинной любви для того, кто был достаточным трусом в прошлой жизни, чтобы потерять все дорогое сердцу.       — Так и знал, что встречу тебя здесь, — говорит за спиной Леон и садится рядом. Мерлин в руке сжимает старый сигил, оглядывается вопросительно на Леона, и тот не заставляет себя ждать. — Моргана сказала, ничего не вышло.       — И не должно было, — ведет Мерлин плечами. — У Артура всегда была Гвен.       Леон в ответ вздыхает, Мерлина притягивает к себе и оставляет на виске поцелуй. Мерлин Леону укладывает голову на плечо, позволяет себе глаза закрыть и сосредоточиться лишь на ощущении сильного плеча и крепко обнимающей руки, позволяет себе ослабить бдительность, довериться, себя почувствовать в безопасности. Леон ведь такой — надежный, непоколебимый, верный, ему и Моргане с Леоном повезло ужасно, и Мерлин не знает до сих пор, чем заслужил такого друга, но терять его не собирается точно. Мерлин думает, ему семьи его должно хватить с головой, его семья и есть счастливый конец, а Артур… Артур принадлежит Гвен, сказка у них продолжится обязательно, Гвен только найти нужно. И убедить дать Артуру шанс.       — Знаешь, — замечает Леон вдруг. — У тебя есть мы. И Гарри. Или как там у нас ты назвал его? Галахад?       Мерлин моргает.       — О господи, — он подрывается на ноги, крутится, приглаживает волосы и на Леона глядит в ужасе. — Я про сына забыл.       Леон закатывает глаза, подымается следом и кивает в сторону припаркованных машин; там, на заднем сиденье старенького мерседеса, высунув половину тела, машет руками Гарри, улыбаясь так беззаботно-счастливо, что у Мерлина в сердце екает, и Мерлин машет в ответ. Мгновение спустя Мерлина с ног едва не сбивает курчавый вихрь, и Мерлин тихо смеется, сына прижимая к себе; сердце, стиснутое крепко, начинает биться размеренней, и Леону мерлинова благодарная адресуется улыбка. Все будет в порядке, думает Мерлин, сына целуя в макушку. У него ведь, в конце концов, есть Гарри и Эйсуза где-то летает, у него есть Моргана и Леон и вроде как живой Ланселот, если только Зачарованный Лес от проклятья не канул; у него есть его счастливый конец, а с Артуром Мерлин как-нибудь разберется. Не впервой.       Мерлин уже оборачивается предложить прогуляться до «У Бабушки», как телефон Леона разрывается трелью. Леон, хмурясь, тот вытаскивает, трубку берет и хмурится больше, губы поджимает, выдыхает «скоро будем» и медленно, очень медленно кладет телефон обратно в карман. Мерлин выпрямляется, во что бы то ни стало готовый защищать свою семью, как Леон огорошивает новостью.       — Артур. Он очнулся.       Сердце ухает куда-то вниз.       Что ж. С Артуром, видно, разобраться придется прямо сейчас.       И морганину, при этом, признать правоту. Господи Иисусе.