Золотце

И каждый день — дребедень. И каждый день — чудо чудное. Царевич Иван, не обделенный ни красотой, ни умом, ни уж тем более хитростью, прознал про новое злодеяние. Все не терпится то одним, то другим негодяям украсть с города или с деревни прелестную девицу, чтобы и хозяйка, и чаровница, и умница! И сколько бы богатырей не сыскать по всему белому свету, как бы они не разделывались с разбойниками и шаловливыми духами, да вот только тать поганая множилась. И все равно воровали молодых красавиц. Ни стыда, ни совести! Да и не каждый разбойник им, богатырям этим никудышным, был по зубам.  — Ты очередную девку притащил? — Иван не отличался особым пиететом ни перед батюшкой-царем, ни перед самым грозным злом. Влетев в спальню украшенную драгоценностями, самоцветами, золотом, янтарем, царевич направился прямиком к проклятущему Кощею. — Еще хоть раз такое вытворишь — уйду!  — А что же такое? Ревнуешь? — не просто грозный царь, а сильный колдун, властитель запретных для простых смертных земель, издал смешок. Расположившись на постели словно на троне, глядя на недавнего пленника, мужчина удивлялся тому, как много смелости, дерзости и вольности удалось тому сохранить. Или, скорее, приобрести. День ото дня Иван набирался наглости и пылкости.  — Что ты смеешься, окаянный? Да, уйду! И никакая сила возле тебя меня не удержит! Ни одно колдовство твое! Иван раскраснелся от негодования — легкий румянец по щекам и шее растекся; глаза горят, едва искры не летят, аккуратные бровки нахмурены, а губы поджаты. А золотые локоны чуть в беспорядке, словно только-только Иван поднялся с постели, не успел навести порядка. Кощей покивал, чуть скривив губы.  — Золотце, ну ты что, — поднявшись, Бессмертный сделал шаг вперед, любовно глядя на Ивана, на его гневное очарование, — не стоит лезть куда не просят. Дело это не твоего ума.  — Нет, ты не так понял, — продолжил Иван, сам подходя к Кощею вплотную, грозя пальцем перед его носом. — Я сказал: еще хоть одну девку во дворце увижу — ноги тебе вырву, — очень ласково и доходчиво сказал он. — И будешь их потом в придворцовом рве искать, паскудник! Кощей рассмеялся, представляя что с беспутной девчонкой, которую только-то и следовало, что продержать взаперти недельку-другую, случилось. Царевич мог как выгнать взашей, так и по-доброму, по-хорошему, расправиться на скорую руку с барышней, чтобы не раздражала и лишнего ничего не сболтнула.  — А нечего нос совать куда не просят, — царь коснулся золотого локона, ласково заправил прядь за ухо.  — Ты сам меня украл! Над золотом чахнуть хотел? Хотел! — нисколько не робея перед истинным злом нападал Иван. — Так на! А если что не нравится, так прогони!  — Ты совсем что-то от рук отбился, Золотце. Хозяином себя возомнил? Кощей дернул Ивана за руку, потянул на себя, крепко обнимая.  — А я не вещь! Со мной все, что заблагорассудиться сделать не выйдет! — вкрадчиво, елейно ответил юноша, расплываясь в жуткой улыбке и, вложив силушки, хлестнул наглого царя по щеке. Получилось не так, как хотелось бы, но реакция последовала незамедлительно. Кощей силой обделен не был, скрутил поганца и бросил на мягкую перину. Сверкнув глазищами сбросил плащ с плеч, отбросил корону украшенную каменьями и провел по щеке, на которой остался след от ладони царевича.  — Не смей так со мной обращаться! — рыкнул Иван, а следом угодил в лапы чудовища.  — Каков негодник, — удерживая нахального мальчишку, мужчина уложил его на свои колени, стянул штаны и приложился пятерней, слыша злобные ругательства.  — Падлюга! Змея подколодная! Гад! Мерзавец! — на каждый удар голосил Иван пытаясь освободиться, дрыгая ногами, чувствуя жгучую боль на ягодицах. — Отпусти! Кощей, помотал головой, с удовольствием обрушивая удары на вертящуюся задницу. Он не злился, нет, нисколько, просто знал, что иногда следует приструнять зарвавшегося мальчишку, показывать где его место. А объяснить иначе не получалось, Иван слов слушать не хотел, только так, через дело, понимал. Поделом будет! Нечего истерить к месту и не к месту. Чуть что, так сразу «уйду!». Куда же царевич денется? А вот никуда! И на Кудыкину гору Кощей не пустит к Змею треклятому! И на посиделки к Огнедару, а-то мало ли чего навыдумывают вдвоем, прохиндеи. Прогнувшись в пояснице царевич предпринял новую попытку сбежать, но этого не получилось сделать. Иван возмущенно охал. Ему было больно и стыдно от того, что будто маленького хлестают за выходку дурацкую. Но боль приносила какое-то странное острое удовольствие, проходила под кожей, превращаясь в истому, которая устремлялась вниз живота, скапливаясь. Кощей крепко держал его — не вырваться, не освободиться при всем желании и это было поразительно.  — Золотце, не деться тебе от меня никуда, — вкрадчиво произнес Кощей и припечатал поцелуем так часто кривящиеся губы.